— Живи на свои жалкие копейки, оборванка. Твоя полка в холодильнике — нижняя, а моё вообще не трогай, — сказал он, с аппетитом уничтожая бутерброд с икрой и развалившись на кухонном стуле в одних трусах и растянутой майке.
Анна молча высыпала гречку в кастрюлю.
— Ладно, — тихо произнесла она.
Виталий усмехнулся, даже не перестав жевать.
— «Ладно», — передразнил он. — Вот и будь умницей. Я деньги зарабатываю — я и питаюсь по-человечески. А ты сиди на своей крупе, раз в дом нормальных денег не приносишь.
— Я приношу, — Анна чуть прибавила огонь на плите. — Каждый месяц отдаю тебе половину своей зарплаты на ипотеку.
— Половину! — Виталий презрительно фыркнул, отложил бутерброд и поднялся, чтобы налить себе кофе — тоже его личный, в отдельной банке, на которой красовалась бумажка «не брать». — Половину от тридцати тысяч. Это не вклад, Аня, это жалкие слёзы. Здесь семью по-настоящему содержу только я.
Она не стала отвечать. За семь лет брака Анна уже усвоила: спорить с ним в моменты, когда он особенно наслаждается собственной значимостью, бесполезно. Любой спор превращался в длинный вечер с криками, а ей к семи утра нужно было быть на смене в call-центре. Хотелось хотя бы немного выспаться.
Гречка закипела. Анна убавила газ и присела к столу — к своему краю, потому что даже стол в последние месяцы будто разделила невидимая граница, такая же, как и холодильник.
— Кстати, — Виталий сделал глоток кофе и посмотрел на неё исподлобья, — мать звонила. Интересовалась, когда мы уже съедем из квартиры твоей бабки и снимем что-нибудь приличное. Говорит, ей неудобно приезжать к сыну в эту тесную халупу.
«Твоей бабки» — так он называл квартиру, которую Анне оставила её родная бабушка. Единственное жильё, которое у них было, без ипотек и долгов именно за эту жилплощадь. Ипотека, о которой Виталий только что говорил, была взята на дачный участок — его задумку, его мечту о «собственном уголке». Анна, между прочим, за два года так ни разу туда и не попала.
— Я подумаю, — сказала она.
— Подумай, подумай. — Он криво улыбнулся и взял со стола телефон. — Только не затягивай. Думать у тебя, как известно, получается плохо.
Анна молча доела свою гречку, помыла за собой тарелку — именно за собой, не тронув его кружку с недопитым кофе, которую он нарочно оставил посреди стола, — и ушла в комнату.
Ночью, когда Виталий уже крепко спал, она вытащила из-под кровати старую папку с документами. Внутри лежали бабушкино завещание, свидетельство о праве собственности на квартиру — и ещё одна бумага, которую Анна последние три месяца держала отдельно. Банковская выписка. Не с их общего счёта, а с её личного, открытого без лишних разговоров. С того самого дня, как Виталий провёл маркером черту на холодильнике, она переводила туда по три-четыре тысячи с каждой зарплаты.
Сумма была ещё скромной. Но она постепенно увеличивалась.
Утром, пока Виталий спал — его «временная удалёнка» на деле означала подъём ближе к обеду, — Анна позвонила сестре, которая жила в другом городе, уже в другой стране.
— Ну как ты там? — спросила сестра по видеосвязи и задержала взгляд на лице Анны чуть дольше, чем обычно смотрят при простом приветствии.
— Нормально, — ответила Анна.
— Ань. У тебя лицо совсем не нормальное. У тебя такое лицо было у мамы, когда отец доводил её до предела.
Анна отвернулась к окну, чтобы не видеть своё отражение на потемневшем экране телефона.
— Он снова про холодильник? — спросила сестра. — Ты же мне рассказывала про эту черту маркером. Я тогда ещё подумала, что ты преувеличиваешь.
— Не преувеличиваю.
— Слушай, может, тебе уже… — сестра осеклась, осторожно подбирая слова. Она знала Анну: та привыкла держать всё в себе до последнего, пока внутри уже не остаётся места. — Может, пора что-то решать? Квартира ведь твоя. Тебе не нужен муж, чтобы иметь крышу над головой.
— У нас ипотека.
— На дачу, которую ты даже ни разу не видела. Это его ипотека, Аня. Не твоя.
Анна промолчала. За окном дворник размеренно сгребал прошлогодние листья, хотя давно был июнь, и таким листьям, казалось бы, уже неоткуда было взяться. Но в их дворе, как и в её жизни, многое почему-то застревало, не успевало за временем.
— Я подумаю, — наконец сказала она, повторив ту же фразу, которую вечером сказала Виталию.
— Подумай, — кивнула сестра. — Только недолго. У тебя это плохо выходит.
Те же самые слова. Случайность, но Анна невольно вздрогнула.
Прошла неделя. Виталий продолжал делить холодильник, стол, а порой и сам воздух в квартире: демонстративно открывал окно в её комнате, если ему казалось, что там «слишком душно», хотя сам в их общей спальне спал исключительно с закрытыми окнами. Анна по-прежнему готовила отдельно — гречку, овсянку, иногда покупала себе курицу, если после перевода на тот самый счёт оставались деньги.
В пятницу Виталий вернулся домой раньше обычного — довольный, оживлённый, с пакетом из винного магазина.