— Я тут немного порядок навела, — тут же пояснила свекровь. — А то у тебя все как попало лежало. Какие-то продукты странные, половина непонятно сколько хранится. Теперь аккуратно. Пользуйся.
Анна достала йогурт и молча покинула кухню. В прихожей ее взгляд упал на комод. Антикварная ваза из венецианского стекла, которую когда-то подарил ей отец, исчезла. Вместо нее теперь стояла дешевая пластиковая рамка из IKEA с фотографией молодой Татьяны Михайловны.
— Где моя ваза? — спросила Анна, вновь появившись в кухне.
— Какая еще ваза, деточка? — с невинным выражением осведомилась женщина.
— Стеклянная. Венецианская. Она всегда стояла на комоде возле входа.
— А-а, ты про эту. Я ее наверх убрала, на антресоль. Очень тяжелая и совершенно непрактичная вещь. Кто-нибудь случайно толкнет — разобьется. А фотография для меня очень дорогая. Ты ведь не возражаешь, что я ее поставила?
— Не возражаю, — сквозь зубы ответила Анна. — Но впредь будьте добры спрашивать меня, прежде чем переставлять или убирать мои вещи.
Татьяна Михайловна тяжело вздохнула и выразительно посмотрела на сына. Антон тут же опустил глаза.
Подобные эпизоды стали происходить ежедневно. Менялись лишь детали. Свекровь планомерно переделывала квартиру под собственные представления. После штор она переставила мебель в гостиной, затем убрала все ароматические свечи, заявив, будто из-за них у нее начинается аллергия, и вместо них поставила икону с лампадой. Она ежедневно готовила блюда, которые Анна не могла есть, и демонстративно обижалась из-за каждого отказа. Потом у нее появилась привычка входить без стука в супружескую спальню — то якобы открыть окно, то поправить одеяло, то забрать белье. А каждый раз, когда Анна пыталась протестовать, Антон неизменно защищал мать.
— Она просто осваивается. Постарайся тоже привыкнуть. Семейная жизнь всегда требует компромиссов.
— Это не компромисс, Антон. Это оккупация. Твоя мама постепенно выдавливает меня из моей собственной квартиры.
— Ты драматизируешь. Мама хочет нам помочь.
— Она хочет сделать удобно только себе. Не нам.
По вечерам Анна запиралась в спальне и уходила с головой в работу. По профессии она была архитектором и работала в основном как фрилансер. Именно работа всегда помогала ей сохранять спокойствие. Проекты, расчеты, чертежи, планы этажей и фасады представляли собой понятный мир, в котором все можно было контролировать. Совсем не такой, как реальность, где контроль над собственной жизнью медленно ускользал из рук.
Однажды глубокой ночью Анна проснулась от сильной жажды. Квартира тонула в тишине и темноте. Антон спал рядом, повернувшись к стене. Анна накинула халат и тихо направилась к кухне. Но, приблизившись, услышала негромкий разговор. Татьяна Михайловна сидела там в полной темноте, прижимая к уху старый кнопочный телефон. Лунный свет падал прямо на ее лицо, отчего оно казалось почти неподвижной восковой маской.
— Уже совсем немного осталось, — шептала она собеседнику. — Квартира практически у нас в руках. Нужно еще чуточку потерпеть, и все получится так, как задумано. Она ничего не понимает. А сын… Сын сделает именно то, что скажу ему я. Он всегда меня слушается.
Анна застыла в коридоре и буквально перестала дышать. Сердце билось настолько сильно, что ей казалось, его сейчас услышит свекровь. Квартира почти у них. Она ничего не знает. Антон исполнит все, что потребует мать. Значит, речь идет вовсе не о заботе о здоровье пожилой женщины. Все происходящее являлось частью какого-то плана. Холодного, заранее продуманного и тщательно реализуемого.
Анна так же бесшумно вернулась в спальню, легла рядом с мужем и больше до рассвета не закрыла глаз. А следующим днем произошло то, что стало началом целой цепочки событий, после которых назад дороги уже не осталось.
Анна пыталась найти паприку. Татьяна Михайловна недавно пересыпала абсолютно все специи в одинаковые стеклянные емкости и, конечно же, не подписала их. Поэтому теперь нужную приправу приходилось искать, открывая банку за банкой. Анна выдвинула кухонный ящик и заметила за емкостями какой-то сверток. Это были сложенные бумаги, перевязанные тонкой бечевкой. Она потянула их на себя, и на пол рассыпалась целая пачка старых пожелтевших писем. Анна никогда прежде их не видела. Судя по всему, они случайно выпали из вещей Татьяны Михайловны — возможно, из пальто, висевшего неподалеку.
Она подняла письма и раскрыла самое верхнее. Почерк принадлежал мужчине — размашистый, резкий, совершенно незнакомый. Первые строки гласили: «Лиза, любимая, я больше не могу без тебя. Осталось совсем немного, и мы наконец будем вместе». Лиза? Анна удивленно нахмурилась. Свекровь всю жизнь звали Татьяной Михайловной. Никаких Лиз среди близких Анна не помнила. Она быстро просмотрела следующие строки. Автор писал о некой сделке, сообщал, что все развивается точно по плану и очень скоро они получат то, что им положено. А в самом конце страницы, словно записанные второпях, стояли цифры. Анна узнала их практически сразу. Это был кадастровый номер их квартиры.