Эдите Егер было всего 16, когда ее и ее семью отправили в Освенцим в 1944
Она случайно приговорила свою мать к смерти, выдав, что ей больше 40
Оба из ее родителей были убиты в лагере, но каким-то чудом ей удалось выжить
Эди заставляли танцевать Йозефу Менгелю, знаменитому офицеру лагеря, известному, как Ангел смерти
Когда их лагерь освободили, ее достали из груды трупов ели живой
Музыка играет, когда мы приезжаем в Освенцим. Это холодный рассвет в апреле 1944 года, и нас просто вывалили из вагона для крупного рогатого скота, в которой несколько человек погибли по пути. Но мой отец только что заметил над воротами большой знак: «Arbeit macht frei, — говорит он, — работа освобождает. Он внезапно взбодрился.
«Понимаете, — говорит он, — это не может быть ужасным местом. Мы только немного поработаем, пока война не закончится». Если бы платформа не была такой переполненной, я клянусь, что он начал бы танцевать.
Солдаты начинают сгонять людей в отдельную линию — возможно, их отправляют вперед, чтобы занять место для своих семей. Интересно, где мы будем спать сегодня вечером. Интересно, когда мы будем есть.
Моя мать, моя старшая сестра Магда и я стояли в длинном ряду женщин и детей, медленно двигаясь к человеку с холодными и властными глазами. Я еще не знала, что этот человек — доктор Йозеф Менгеле, печально известный Ангел Смерти.
По мере того, как мы приближаемся, я вижу мальчишескую вспышку зубов, когда он усмехается. Его голос почти добрый, когда он спрашивает, болен ли кто-нибудь. Или кому более 40 или менее 14. Когда кто-то говорит «да», он отправляет их в линию слева.
У моей матери седые волосы, но лицо ее гладкое и без морщин, как у меня. Она могла сойти за мою сестру.
«Застегните пальто, — говорит моя мать. «Стойте прямо». В отличие от меня, она осознала, что мое выживание зависит от этого.
Наша очередь. Менгеле поднимает палец. «Это твоя мать или твоя сестра?» — спрашивает он.
Я цепляюсь за руку матери. Но я не думаю, какое слово защитит ее. Я вообще не думаю. «Мама, — говорю я.
Как только слово вылетело из моего рта, я хочу вернуть его обратно. Слишком поздно я осознал значение вопроса. «Сестра, сестра!» Мне хотелось закричать.
Менгеле указывает моей матери налево. В панике, я начинаю бежать за ней, но он хватает меня за плечо.
«Вы скоро увидите свою мать, — говорит он. «Она просто собирается принять душ». Он толкает меня направо. К Магде. К жизни. Моя мать смотрит на меня и улыбается. Это маленькая, грустная улыбка.
Мы с Магдой отправились стоять перед небольшими зданиями. Мы окружены худенькими женщинами в полосатых платьях. Одна потянулась к крошечным коралловым серьгам, обрамленных золотом, которые были в моих ушах с рождения. Она дергает, и я чувствую резкую боль.
«Зачем ты это сделала?» — спрашиваю я. «Я бы дала тебе серьги».
Она насмехается. «Я гнила здесь, пока вы были свободны».
Интересно, как долго она здесь и почему она такая злая. «Когда я увижу свою мать?» — спрашиваю я ее. «Мне сказали, что скоро увижу ее».
Она бросает на меня холодный, острый взгляд. В ее глазах нет сочувствия; просто ярость. Она указывает на дым, поднимающийся из далекой дымовой трубы.
«Там твоя мать горит», — говорит она. «Тебе лучше начать говорить о ней в прошедшем времени».
Всего за месяц до этого я была довольно обычным подростком, но с необычайной амбицией. Я хотела представлять Венгрию на Олимпийских играх.
В течение многих лет я по пять часов строго практиковалась в балете каждый день после школы; затем я открыла гимнастику и присоединилась к олимпийской сборной.
Недавно мой учитель отвел меня в сторону. Она плакала. Она сказала, что мое рабочее место должно было пойти к кому-то другому, потому что я была еврейкой.
Я была не единственной с талантом. Моя сексуальная и кокетливая сестра Магда играла на пианино, а наша средняя сестра Клара овладела концертом скрипки Мендельсона, когда ей было пять лет.
Пришла ночь, когда нас направили в мрачные, примитивные казармы, где мы будем спать на многоуровневых полках, по шесть на доску.
Дверь распахивается. На пороге стоит офицер из линии выбора.
Оказывается, доктор Менгеле не только убийца, но и любитель искусств. Он по вечерам прочесывает казармы в поисках талантливых заключенных, чтобы развлекали его.
Он входит сегодня вечером со своим окружением, бросая взгляд на новых прибывших. Заключенные уже знают, что я обученная балерина, и они толкают меня вперед.
«Маленькая танцовщица, — говорит д-р Менгеле, его глаза выпячиваются, — танцуй для меня».
Я танцую в аду. Я закрываю глаза и снова слышу слова матери: «Только помни, никто не может отнять у тебя то, что ты положил в свой разум».
Д-р Менгеле, человек, который только что убил моих родителей, более жалкий, чем я. Я свободна в своем разуме, чего никогда не будет. Ему всегда придется жить с тем, что он сделал.
Но должно быть ему нравилось мое выступление, потому что он бросал мне буханку хлеба — оказывается, это помогло мне спасти мою жизнь. Когда он уходил, я разделяла хлеб со всеми моими соседями по кровати.