Ноа был словно моё отражение — спокойный, рассудительный и удивительно сильный внутри. Он почти незаметно умел удерживать всё вокруг от разрушения.
У нас были свои семейные традиции.
По пятницам мы устраивали вечера кино.
Перед важными контрольными я готовила блины.
И перед выходом из дома мы обязательно обнимались — даже когда мальчики изображали, будто им ужасно неловко.
Когда их приняли на программу двойного обучения — государственный проект, позволяющий старшеклассникам одновременно получать зачётные баллы колледжа, — после вводной встречи я села в машине на парковке и плакала до тех пор, пока перед глазами всё не расплылось.
Мы справились.
После всех трудностей.
После бесконечных ночей без сна…
После каждого пропущенного мною ужина и каждой дополнительной рабочей смены.
Мы дошли до этого момента.
А потом наступил вторник, который разрушил всё.
День выдался дождливым и мрачным. Небо висело так низко, будто готово было рухнуть на землю, а ветер бился в окна, словно пытался пробраться внутрь дома.
Я возвращалась после двойной смены в закусочной.
Пальто промокло насквозь, носки хлюпали внутри рабочих туфель.
Это была та неприятная сырость, от которой холод будто забирается прямо в кости.
Я захлопнула за собой дверь и думала лишь о сухой одежде и кружке горячего чая.
Но я совсем не ожидала услышать тишину.
Не было привычной музыки из комнаты Ноа.
Не пищала микроволновка, где Лиам обычно разогревал то, что забыл съесть несколькими часами раньше.
Ничего.
Только тишина.
Тяжёлая, непривычная и тревожная.
Оба мальчика сидели рядом на диване.
Неподвижно.
Спины напряжены, плечи расправлены, руки лежат на коленях, словно они готовились присутствовать на похоронах.
— Ноа? Лиам? Что произошло?
В тихом доме мой голос прозвучал слишком громко.
Я положила ключи на стол и осторожно сделала несколько шагов к ним.
— Что случилось? Что-то произошло на программе? Вы…
— Мам, нам нужно поговорить, — перебил меня Лиам.
И говорил он таким голосом, что я едва узнала собственного сына.
Внутри всё болезненно сжалось.
Лиам даже не поднял на меня глаз.
Руки он крепко скрестил на груди, а челюсть стиснул так, как делал всегда, когда злился, но всеми силами пытался этого не показывать.
Ноа сидел рядом, сцепив пальцы так сильно, что я невольно подумала: чувствует ли он вообще свои руки?
Я опустилась в кресло напротив.
Мокрая униформа неприятно прилипала к телу.
— Хорошо, мальчики, — сказала я. — Я слушаю.
Лиам глубоко вдохнул.
— Мы больше не можем с тобой жить, мам. Нам придётся съехать… Здесь всё кончено.
— Что ты такое говоришь?
Голос предательски дрогнул.
— Это что… шутка? Вы решили снять очередной розыгрыш? Клянусь, мальчики, я слишком устала для подобных вещей.
Ноа медленно покачал головой.
— Мам, мы познакомились с нашим отцом. Мы встретили Эвана.
Его имя пронзило меня словно ледяная вода, вылитая на спину.
— Он руководитель нашей программы, — продолжил Ноа.
— Руководитель?.. Рассказывайте дальше.
— После вводного собрания он нашёл нас, — добавил Лиам. — Увидел нашу фамилию, потом посмотрел документы. Позвал нас поговорить без посторонних. Сказал, что давно тебя знает… и всё это время ждал возможности стать частью нашей жизни.
Я смотрела на собственных сыновей, и на мгновение они показались мне совершенно чужими.
— И вы поверили этому человеку?
Лиам напрягся ещё сильнее.
— Он рассказал, что именно ты не позволяла ему видеться с нами, мам. Что он якобы пытался быть рядом и помогать, но ты сама оттолкнула его.
— Это неправда, мальчики, — прошептала я. — Мне было семнадцать. Я сказала Эвану, что беременна. Он обещал мне всё на свете. А на следующее утро его уже не было. Просто исчез. Ни звонка, ни сообщения, ничего.
— Хватит! — резко сказал Лиам и поднялся. — Допустим, он лжёт. Но откуда нам знать, что лжёшь не ты?
Я невольно отшатнулась.
Слышать от собственных детей, что они сомневаются во мне, было почти невыносимо.
Я понятия не имела, что именно рассказал им Эван, но говорил он, очевидно, достаточно убедительно, если мои сыновья начали подозревать меня во лжи.
Ноа словно прочитал мои мысли.
— Мам, он сказал, что если ты в ближайшее время не придёшь к нему в кабинет и не согласишься на его условия, он добьётся нашего исключения из программы. Он разрушит наши шансы поступить в колледж. Сказал, что участие в таких программах — это одно, а настоящее будущее начнётся, когда мы будем поступать туда на постоянное обучение.
У меня пересохло во рту.
— И… чего… чего именно он хочет?
— Он хочет изобразить счастливую семью, — ответил Лиам. — Говорит, что ты украла у него шестнадцать лет общения с нами. А сейчас он собирается получить место в каком-то государственном образовательном совете. Он считает, что если ты согласишься притвориться его женой, то от этого якобы выиграют все. Сегодня будет большой банкет, и он хочет, чтобы мы пришли туда вместе.