Мне было восемнадцать, когда я впервые получила зарплату. Пятьдесят рублей. Для того времени — вполне приличные деньги для девчонки без образования, которая сразу после школы пошла работать на фабрику.
Я стояла возле «Универмага» на главной улице и не могла отвести глаз от витрины. За стеклом, на аккуратной стеклянной полке, стояли два флакона духов. Один — «Красная Москва», в тяжёлом гранёном флаконе. Второй — «Может быть», в коробочке с цветочным рисунком. Я уже целый месяц смотрела на них — каждый день, когда возвращалась с работы. Останавливалась, дышала на стекло, стирала запотевшее пятно рукавом и снова смотрела. Так девочки смотрят на красивых кукол. Так мальчишки — на новый велосипед.
У меня никогда не было своих духов. У мамы — были. «Ландыш серебристый», недорогие, в маленьком пузырьке, но она берегла их так, будто это была драгоценность, — капала крошечную каплю на запястье перед выходом и сразу убирала в шкаф. Мне не разрешала. «Рано ещё».
И вот — пятьдесят рублей. Мои. Первые. Честно заработанные. Я вошла в магазин и купила оба флакона. Домой шла так, будто не шла, а летела. В одном кармане — «Красная Москва». В другом — «Может быть». Мне восемнадцать. У меня есть духи. Настоящие, взрослые, в красивых коробочках. Я — уже женщина.
Мама была на кухне. Чистила картошку. Увидела меня — вытерла руки о фартук.
— Получила?
— Да.
— Давай.
Она протянула ладонь. Не «покажи, что купила» — именно «давай». Деньги. Зарплату. Всю до копейки. У нас в семье так было заведено: все деньги — в общий котёл. Отец отдавал. Старший брат, пока жил с нами, тоже отдавал. Теперь настала моя очередь. Я знала это правило с детства. Его никто не обсуждал — оно просто существовало.
— Мам… Я потратила.
— Как это потратила?
— Духи купила.
Повисла тишина. Мама смотрела на меня. В одной руке нож, в другой — картофелина.
— Все??? — тихо спросила она.
— Все.
— Пятьдесят рублей — на духи?
— Два флакона.
— Два, — повторила она. Положила нож. Потом картошку. Выпрямилась. — Два флакона духов. На всю зарплату…
Потом начался скандал.
Не стану подробно вспоминать — кто кричал, кто плакал, кто хлопал дверями. Скажу лишь, что мама в чём-то была права. Мы жили тяжело. Отец получал немного. Младшая сестра ещё была маленькой. Каждый рубль действительно считался. А тут я — вместо того чтобы принести деньги домой — купила два флакона духов просто потому, что мне «захотелось».
Но и я тоже была права по-своему. Мне восемнадцать. Первая зарплата. Первые собственные деньги. Мне так хотелось хотя бы раз купить себе что-то красивое, бесполезное, совсем не необходимое — просто потому что душа просила. Не картошку. Не сапоги. Духи. Чтобы пахнуть не борщом, не порошком, не фабрикой — а чем-то другим. Взрослым. Личным.
Правы были обе стороны. И неправы — тоже обе.
В ту ночь я лежала в своей комнате — точнее, в углу общей комнаты за шкафом, который заменял перегородку, — и нюхала «Красную Москву». Запах был пряный, густой, слишком взрослый для меня. Но тогда мне казалось, что именно так пахнет свобода.
Утром я поднялась, собрала сумку и ушла.
Тихо. Без хлопанья дверью. Без прощальной записки. Мама была на кухне — я слышала, как она звенит кастрюлями. Отец уже ушёл на работу. Сестра ещё спала. Я надела пальто, взяла сумку, где лежали: два флакона духов, сменное бельё, зубная щётка и паспорт. И вышла из дома.
Пошла к подруге Ленке. Она жила с мамой в двухкомнатной квартире на другом конце города. Ленкина мама, тётя Валя, посмотрела на мою сумку, на моё лицо, ничего не стала спрашивать и просто постелила мне на раскладушке.
— Живи, сколько понадобится.
Я прожила у них три недели. Ходила на работу. Возвращалась. Ела то, что готовила тётя Валя, — и каждый раз мне было стыдно, потому что денег на продукты я дать не могла. Следующую зарплату я отдала ей. Всю. Тётя Валя не хотела брать. Я молча положила деньги на стол и ушла в комнату.
Через месяц мама позвонила Ленке домой — своего телефона у меня не было, мобильных тогда и в помине не существовало.
— Пусть домой придёт.
Я не пришла. Не назло — из гордости. Глупой, восемнадцатилетней, непробиваемой гордости, которая тогда кажется характером, а спустя годы понимаешь: это было обычное упрямство.
Дальше всё пошло как в плохой мелодраме, только это была не киношная история, а моя жизнь.
Бабушка — мамина мама — узнала, что я скитаюсь по чужим углам. Они с мамой сложились и купили мне крошечный домик на окраине. Одна комнатка, печка, удобства на улице. Зато — своё. Своя крыша над головой.
Я была счастлива. Первые дни просто летала — мыла полы, белила стены, вешала занавески. Поставила на подоконник оба флакона духов. Они стояли на солнце, стекло переливалось, и мне казалось: вот оно, настоящее счастье.
Но счастье продержалось всего четыре месяца. Потом приехала сестра. С мужем и маленьким ребёнком. «Ненадолго», — сказала она. «Пока квартиру не дадут». Это «ненадолго» стало растягиваться. Сестра устроилась, муж привёз мебель, ребёнок заполнил дом плачем, пелёнками и бесконечной суетой.
— Может, ты в общежитие переедешь? — однажды предложила сестра. — Ты ведь одна. А нам тут тесно.
Я посмотрела на свой домик — хотя он уже почти не казался моим. На занавески, которые вешала своими руками. На подоконник, где стояли мои духи, — сестра уже сдвинула их в угол и поставила рядом банку детской каши.
— Хорошо, — сказала я. — Перееду.
Забрала духи и ушла в общежитие.
Общежитие — это совсем другая жизнь. Комната на двоих, соседка Галка из Рязани, туалет в конце коридора, душ по расписанию, общая кухня — пять конфорок на три десятка человек. Тараканы, которых не брала никакая отрава. Запах чужой еды, чужого белья, чужих привычек и чужих судеб. Но я привыкла. Человек вообще ко многому привыкает — к тому времени я уже это поняла.
Пять лет я прожила в общежитии. С девятнадцати до двадцати четырёх. Сначала работала на фабрике, потом устроилась на завод — там платили больше. Потом взяла подработку — вечерами мыла полы в школе. По выходным стояла на рынке: продавала семечки и вязаные носки, которые меня научила вязать тётя Валя.
Все свои ошибки я делала сама. Денег ни у кого не просила. Маме не жаловалась. Мы созванивались редко, коротко, сухо. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Её обида то ли прошла, то ли глубоко спряталась — я не знала. Моя тоже то ли утихла, то ли просто стала привычной.
О духах мы больше никогда не говорили.
В двадцать шесть я познакомилась с Серёжей. Он работал водителем на том же заводе. Невысокий, спокойный, молчаливый, с большими надёжными руками и привычкой чинить всё, что ломалось. Он чинил — я готовила. Вот такая простая арифметика.
Свадьба у нас была скромная — расписались в ЗАГСе, потом посидели дома с друзьями. Мама приехала. Привезла банку варенья — вишнёвого, из своего сада. Обняла меня быстро, неловко, как обнимают люди, которые не привыкли к объятиям. И тихо сказала на ухо:
— Ну вот. Устроилась.
Я тогда подумала: может, это её «прости». Или «я рада за тебя». Или просто «люблю». Мама не умела говорить такие слова. Я тоже не умела. Мы вообще с ней очень похожи — обе упрямые, обе гордые, обе не умеем просить и не умеем вслух прощать. Мы прощаем молча.
С Серёжей мы вместе уже тридцать лет. Он ни разу не упрекнул меня деньгами. Ни разу не сказал: «Отдай зарплату». Когда я покупаю себе что-нибудь — платье, крем, духи — он только улыбается и говорит: «Красивая». Иногда мне кажется, что он произносит это специально, потому что знает мою историю. Я рассказала ему её однажды, много лет назад. Он выслушал, помолчал и сказал: «Глупая ты тогда была, конечно». А потом добавил: «Зато смелая».
Духи я покупаю до сих пор. Каждый год на день рождения — по одному флакону. Хорошие, дорогие, в красивой упаковке. Ставлю их на полку в ванной. Там уже двенадцать флаконов — стоят ровным рядом, будто маленькое войско. Серёжа смеётся: «Ты же ими почти не пользуешься». И правда — почти не пользуюсь. Некоторые я даже не открывала.
Мне нужны не сами духи. Мне важно знать, что я могу их купить. Что это моё право. Что никто больше не протянет руку и не скажет: «Давай». Что я — взрослая женщина, которая имеет право потратить свои деньги на красивую, бесполезную, ненужную вещь. Просто потому, что ей этого захотелось.