Я посмотрела на свой домик — хотя он уже почти не казался моим. На занавески, которые вешала своими руками. На подоконник, где стояли мои духи, — сестра уже сдвинула их в угол и поставила рядом банку детской каши.
— Хорошо, — сказала я. — Перееду.
Забрала духи и ушла в общежитие.
Общежитие — это совсем другая жизнь. Комната на двоих, соседка Галка из Рязани, туалет в конце коридора, душ по расписанию, общая кухня — пять конфорок на три десятка человек. Тараканы, которых не брала никакая отрава. Запах чужой еды, чужого белья, чужих привычек и чужих судеб. Но я привыкла. Человек вообще ко многому привыкает — к тому времени я уже это поняла.
Пять лет я прожила в общежитии. С девятнадцати до двадцати четырёх. Сначала работала на фабрике, потом устроилась на завод — там платили больше. Потом взяла подработку — вечерами мыла полы в школе. По выходным стояла на рынке: продавала семечки и вязаные носки, которые меня научила вязать тётя Валя.
Все свои ошибки я делала сама. Денег ни у кого не просила. Маме не жаловалась. Мы созванивались редко, коротко, сухо. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Её обида то ли прошла, то ли глубоко спряталась — я не знала. Моя тоже то ли утихла, то ли просто стала привычной.
О духах мы больше никогда не говорили.
В двадцать шесть я познакомилась с Серёжей. Он работал водителем на том же заводе. Невысокий, спокойный, молчаливый, с большими надёжными руками и привычкой чинить всё, что ломалось. Он чинил — я готовила. Вот такая простая арифметика.
Свадьба у нас была скромная — расписались в ЗАГСе, потом посидели дома с друзьями. Мама приехала. Привезла банку варенья — вишнёвого, из своего сада. Обняла меня быстро, неловко, как обнимают люди, которые не привыкли к объятиям. И тихо сказала на ухо:
— Ну вот. Устроилась.
Я тогда подумала: может, это её «прости». Или «я рада за тебя». Или просто «люблю». Мама не умела говорить такие слова. Я тоже не умела. Мы вообще с ней очень похожи — обе упрямые, обе гордые, обе не умеем просить и не умеем вслух прощать. Мы прощаем молча.
С Серёжей мы вместе уже тридцать лет. Он ни разу не упрекнул меня деньгами. Ни разу не сказал: «Отдай зарплату». Когда я покупаю себе что-нибудь — платье, крем, духи — он только улыбается и говорит: «Красивая». Иногда мне кажется, что он произносит это специально, потому что знает мою историю. Я рассказала ему её однажды, много лет назад. Он выслушал, помолчал и сказал: «Глупая ты тогда была, конечно». А потом добавил: «Зато смелая».
Духи я покупаю до сих пор. Каждый год на день рождения — по одному флакону. Хорошие, дорогие, в красивой упаковке. Ставлю их на полку в ванной. Там уже двенадцать флаконов — стоят ровным рядом, будто маленькое войско. Серёжа смеётся: «Ты же ими почти не пользуешься». И правда — почти не пользуюсь. Некоторые я даже не открывала.
Мне нужны не сами духи. Мне важно знать, что я могу их купить. Что это моё право. Что никто больше не протянет руку и не скажет: «Давай». Что я — взрослая женщина, которая имеет право потратить свои деньги на красивую, бесполезную, ненужную вещь. Просто потому, что ей этого захотелось.