— Из-за твоего отношения! — крикнул Павел, уже чувствуя раздражение от того, что сцена идёт не по его плану. — Я сказал: вон отсюда! Прямо сейчас! Чтобы через пять минут тебя здесь не было! Посмотрим, как ты запоёшь на улице без моей поддержки!
Он скрестил руки на груди, ожидая её капитуляции.
Но Юлия просто кивнула.
— Хорошо, — сказала она.
И вышла из кухни. Не в ванную, чтобы умыться и успокоиться. Не на балкон, чтобы переждать бурю. А в спальню. Туда, где на антресоли лежал её старый дорожный чемодан.
Павел вошёл следом через минуту. Он был уверен, что увидит жену рыдающей на кровати. Так обычно и происходило: он кричал, она плакала, он немного выжидал, потом позволял ей извиниться. Но картина в спальне заставила его остановиться в дверях. Юлия не лежала на подушках. Она стояла на стуле и спокойно тянула с верхней полки пыльный чемодан.
— Ну давай, давай, попугай меня, — усмехнулся Павел, скрестив руки на груди. В его голосе звучала насмешка взрослого человека, наблюдающего за неумелым детским бунтом. — Думаешь, я тебя останавливать буду? Или умолять остаться? Ты слишком много о себе возомнила, дорогая.
Чемодан тяжело опустился на пол. Юлия слезла со стула, стряхнула пыль с ладоней и расстегнула молнию. Этот резкий звук в тишине комнаты прозвучал почти торжественно — будто распарывали старую, затянувшуюся жизнь.
— Я тебя не пугаю, Паша, — сказала она, не глядя на него. — Я просто делаю то, что ты сказал. Ты велел уходить. Я ухожу.
Она подошла к комоду и открыла ящик с бельём. Двигалась чётко, спокойно, без суеты. Не хватала вещи вслепую, не комкала их, не бросала в чемодан, как в истерике. Она выбирала. Оставляла кружевные комплекты, подаренные Павлом, и брала простое хлопковое бельё, купленное на свои деньги.
— Театр, — фыркнул он, проходя в комнату и садясь на край кровати. Он закинул ногу на ногу, всем видом показывая скуку. — Дешёвый спектакль. Ну положила ты пару трусов. Дальше что? Куда пойдёшь? К маме в её хрущёвку на окраине? Там же стены сыпятся и тараканы пешком ходят. Ты привыкла к ремонту, к нормальному матрасу, к посудомойке. Тебя там на три дня не хватит.
Юлия молча складывала вещи. Джинсы, пару свитеров, домашний костюм. Всё ровно, аккуратно, как будто она не уходила из брака, а собиралась в обычную поездку.
— Ты меня вообще слышишь? — голос Павла стал громче. Её молчание начинало его бесить. Обычно на этом месте она уже начинала объяснять, что ей некуда идти, что она любит его, что не хочет всё разрушать. Но она молчала, и это молчание становилось плотным, почти осязаемым. — Или ты решила квартиру снять? На зарплату библиотекаря? Не смеши меня. Ты даже коммуналку сама не потянешь, не говоря уже о еде.
Юлия подошла к шкафу. Сняла с вешалки тёплое шерстяное платье, подержала в руках несколько секунд и повесила обратно. Вместо него достала старую потёртую толстовку.
— Это платье я покупал, — злорадно заметил Павел, кивая на шкаф. — И красное тоже. И кашемировое пальто. Надеюсь, ты понимаешь, что всё это останется здесь? Это мои вложения в твой внешний вид. Чтобы мне не было стыдно выводить тебя в люди. Уходишь — уходи в своём. В чём пришла, в том и выйдешь.
Он ожидал, что это её остановит. Юлия любила красивые вещи, комфорт, аккуратную одежду. Но она даже не повернулась.
— Я помню. Беру только своё. То, что было до тебя, или то, что покупала сама.
Она аккуратно свернула толстовку и положила её поверх джинсов. Чемодан оставался почти наполовину пустым, но заполнять его чужими подарками она не собиралась.
Павел почувствовал, как злость из привычной, театральной превращается в настоящую. Ему нужно было пробить её спокойствие. Увидеть слёзы, страх, боль — хоть что-то. Её равнодушие лишало его власти. Он привык быть в этой квартире карающим судьёй, а сейчас его словно не замечали.
— Ты жалкая, — выплюнул он, поднимаясь с кровати. — Думаешь, это гордость? Нет, это тупость. Ты сейчас ломаешь свою жизнь из-за пачки кофе. Смешно самой? Взрослая женщина, а ведёшь себя как обиженный подросток. «Я уйду, и он пожалеет». Не пожалею, Юля. Завтра же замки поменяю. И когда ты через неделю приползёшь обратно — а ты приползёшь, потому что захочешь есть, — я тебя даже на порог не пущу. Будешь выть под дверью.
Юлия закрыла чемодан. Она не взяла дорогую косметику с туалетного столика. Не взяла фен, подаренный им на Восьмое марта. Не открыла шкатулку с украшениями.
— Я не приползу, — сказала она тихо и застегнула молнию.
Павел подошёл почти вплотную, нависнув над её плечом. Ему нужно было заставить её посмотреть на него.
— Приползёшь! — рявкнул он ей в ухо. — Ты без меня ноль. Никто. У тебя нет нормальных денег, нет перспектив, нет настоящей работы. Ты была приложением к моей квартире. Если выйдешь за эту дверь, перестанешь существовать как нормальный человек. Станешь бомжихой с самомнением.
Юлия выпрямилась и наконец посмотрела на него. Взгляд у неё был сухой, прозрачный, будто она видела не его, а стену за его спиной.