— Лучше быть бомжихой, чем дрессированной собакой, которая боится лишний раз гавкнуть, — ответила она.
Она взялась за ручку чемодана и покатила его к выходу. Колёсики мягко зашуршали по ламинату. Павел застыл. Она не просто огрызнулась — она ударила в ответ. Впервые за три года она не защищалась. Она нападала.
— Ну и катись! — заорал он, но в голосе вдруг мелькнула паника, которую он попытался спрятать за новой порцией яда. — Только ключи оставь! Не собираюсь я из-за твоей истерики менять личинку! Это денег стоит, которых у тебя, между прочим, нет!
Юлия не ответила. Она катила чемодан по длинному коридору, и стук пластиковых колёсиков по ламинату звучал ритмично, неотвратимо, почти пугающе. В прихожей было темновато. Лампочка перегорела ещё неделю назад, но Павел считал, что «уют в доме — женская забота», а Юлия давно устала напоминать.
Она поставила чемодан у входной двери и подошла к вешалке. Павел, тяжело дыша, прислонился плечом к косяку, частично перекрывая проход на кухню. Ему казалось, что он выглядит внушительно и грозно, но в полумраке прихожей он казался скорее растерянным. Он судорожно искал слова, которые могли бы вернуть прежнюю Юлию — испуганную, виноватую, готовую просить прощения. Раньше это всегда работало.
— Ты хоть понимаешь, куда собралась? — начал он уже другим тоном, почти вкрадчиво. Агрессия сменилась липкой, ядовитой заботой. — Ноябрь на улице, Юля. Холод, грязь, слякоть. У тебя хронический бронхит, если ты забыла. Кто тебе лекарства будет покупать? Мамочка со своей пенсией? Или думаешь, я побегу за тобой с сиропом? Не надейся. Умерла так умерла.
Юлия сняла с крючка своё старое пальто. Оно было не таким красивым, как кашемировое, оставшееся в шкафу, зато было её. Купленное ещё до свадьбы. Потёртое на локтях, простое, но настоящее. От него пахло чем-то давно забытым — свободой.
— Если заболею, сама куплю лекарства, — спокойно ответила она, надевая пальто. — Я работаю, Паша. У меня есть зарплата.
— Зарплата! — фыркнул он, и его смешок отлетел от стен прихожей. — Твои копейки — это ничто. Ты привыкла жить на всём готовом. Ты даже не знаешь, сколько стоит нормальное мясо, потому что я всегда забивал холодильник. Выйдешь отсюда и сразу столкнёшься с реальностью. Через два дня будешь скрести ногтями в эту дверь и проситься обратно в тепло. Но я не открою. Я человек принципиальный.
Он сделал шаг ближе, снова вторгаясь в её пространство, пока она наматывала шарф. Ему нужно было увидеть страх в её глазах. Но Юлия смотрела мимо него — в зеркало шкафа-купе. Там отражалась усталая женщина с серым лицом, которая вдруг начала расправлять плечи.
— Ты меня слышишь или нет?! — рявкнул он, хватая её за рукав пальто. — Я говорю, назад дороги не будет! Это билет в один конец! Ты сейчас перечёркиваешь всё, что я для тебя сделал! Неблагодарная тварь!
Юлия спокойно убрала его пальцы со своего рукава. Не оттолкнула, не дёрнулась — просто сняла его руку, как снимают с одежды грязную тряпку. Потом села на пуфик и начала обуваться.
Павел замер. Это простое бытовое движение вдруг ударило по нему сильнее, чем любой крик. Она действительно уходила. Не в ванную плакать. Не на кухню мириться. Не на балкон, чтобы он потом пришёл и великодушно простил. Она уходила из его квартиры. Из его жизни.
Внутри у Павла что-то сорвалось. Страх потерять контроль смешался с яростью задетого самолюбия. Он понял: она не играет. Она не ждёт красивого жеста. Она просто надевает сапоги, чтобы выйти за дверь. Его мир, где он был хозяином и судьёй, рушился от одного вида её спокойной спины.
— Ты оглохла?! — закричал он и пнул носком тапка её чемодан. Тот ударился о стену, но Юлия даже не повернула головы. — Я с кем разговариваю? Думаешь, я побегу следом? Умолять буду? Да я через неделю найду другую! Моложе, красивее и с нормальной зарплатой! А ты будешь локти кусать в своей дыре!
Юлия поправила язычок на правом сапоге. В прихожей пахло обувным кремом и его страхом. Она медленно выпрямилась. Сидя на пуфике, она смотрела на него снизу вверх, но в её взгляде было столько тяжёлого презрения, что Павлу захотелось отступить. Но отступить означало признать поражение.
— Ты ничтожество! — выплюнул он, пытаясь заполнить криком гулкую пустоту коридора. — Паразитка, которая три года жила за мой счёт! Я тебя одел, обул, человеком сделал! А ты мне чемоданами машешь? Да я тебя…
Он замахнулся. Не чтобы ударить — скорее, чтобы напугать. Чтобы она сжалась, закрыла лицо руками, снова стала маленькой и послушной.
Но Юлия не шелохнулась. Она просто смотрела на его перекошенное лицо, на слюну в уголках губ, на раздувающиеся ноздри. И заговорила. Её голос был сухим, жёстким и режущим.
— Ты за этот месяц пять раз выгонял меня к маме только потому, что я была с тобой не согласна! Ты используешь угрозу выселения как дубину, чтобы я молчала и кивала! Я устала жить на чемоданах, устала вздрагивать от твоего крика, устала ждать, когда ты снова укажешь мне на дверь! Я ухожу сама. И на этот раз — навсегда!