Потом были заявления, справки, судебные заседания и почти месяц ожидания. Свидетельствовали Галина Степановна, Оксана, Евгения Михайловна. Школьная вахтёрша вспомнила настройщицу, которая много лет машинально обходила повреждённый край второй ступени. Разрозненные воспоминания людей и медицинские бумаги постепенно складывались в одну личность.
Новый паспорт Анна получила в феврале. Стоя на крыльце, открыла документ и несколько раз прочитала: «Ковальчук Анна Павловна». Ниже значилось место рождения — тот самый город, улицы которого её ноги узнали раньше головы.
Фотография ей не понравилась. Короткие волосы, заметная седина, настороженный взгляд, прямая спина. Женщина на снимке выглядела так, будто только что узнала тяжёлую правду и ещё не решила, что теперь с ней делать.
Анна убрала паспорт во внутренний карман. До самой автобусной станции не вынимала оттуда руку.
Жить в родном городе всё ещё было негде. Поэтому вскоре она снова приехала к Галине Степановне. Ничего не говоря, достала паспорт и протянула хозяйке.
Старушка взяла его обеими руками, сравнила фотографию с лицом женщины напротив и несколько раз перечитала имя.
— Значит, Анна ты всё-таки. А для меня всё равно Молчунья.
— Пусть. Я отзовусь.
В тот же день у рыночного забора опять появились яркие платки и покрывала. Рада заметила Анну и сразу спросила:
— Ну что, вспомнила?
— Мне всё рассказали. Теперь я знаю.
— Знать и помнить — разные вещи. Когда сама вспомнишь — тогда твоё. А чужой рассказ можно принять за собственную жизнь и потом ходить внутри него годами. Дай ладонь.
Анна протянула руку. На этот раз цыганка посмотрела совсем недолго.
— Сестра, — сказала она, отпуская пальцы. — Иди. Работай.
После восстановления документов Елена Ткаченко занялась историей с домом. Она запросила гражданское дело, по которому Анну признали безвестно отсутствующей. Ответ поступил примерно через две недели. В тот же вечер адвокат позвонила:
— Приезжайте завтра. Такое лучше не обсуждать по телефону.
Утренним автобусом Анна добралась до кабинета над магазином. На столе лежали три бумаги. Елена стала разбирать их по одной, не позволяя клиентке раньше времени переходить к выводам.
Первым оказалось заявление Марины в суд. К нему прилагались справки участкового, сведения о розыске и официальный ответ: местонахождение Анны установить не удалось. Признаков подделки в документах Елена не увидела.
— То есть она действительно сообщила о моём исчезновении?
— Да. Через двенадцать дней.
Анна мысленно повторила: двенадцать. Не утром следующего дня. Не через два или три. Двенадцать.
— И меня искали?
— Формально да. Ориентировки разослали по вашей области. Но больница находилась уже в соседней. Две системы не соединили информацию. Такое бывает и без чьего-либо злого умысла — каждый работает со своим участком.
Вторая бумага — решение суда, принятое летом. Дом, участок земли и хозяйственные постройки передавались под управление Марины в связи с отсутствием собственницы. По тем сведениям, которые были у суда, формальные основания существовали. Выдумывать фальсификацию там, где её не было, Елена не собиралась.
— А третья бумага?
Адвокат положила сверху ладонь и лишь потом подвинула лист к Анне.
— Вот из-за неё я и попросила вас приехать.
Это оказалась копия договора дарения.
Анна прочитала документ один раз, второй, третий, четвёртый. Смысл не становился легче. Отдельные слова, однако, читались предельно ясно: даритель — Ковальчук Анна Павловна. Получатель — Савчук Марина Павловна. Предмет — половина жилого дома.
Дата — четырнадцатое ноября.
Нотариальная печать.
Подпись от её имени.
— За десять дней до того, как меня нашли?
— Да. До больницы оставалось десять дней.
— Если половина дома уже была у Марины, зачем ей потом признавать меня отсутствующей?
Елена отодвинула кружку.
— Половина дома делает человека совладельцем, но не позволяет полностью распоряжаться всей недвижимостью. Вы могли вернуться в любой момент и жить там. А решение о безвестном отсутствии давало сестре возможность управлять вашей долей: делать ремонт, сдавать помещение, оплачивать расходы и принимать решения от имени отсутствующей собственницы. Главное — никто не должен был неожиданно вернуться с ключом и спросить, что происходит.
Анна сидела очень прямо. Перед ней лежали две бумаги. Одна говорила, что она якобы сама отдала половину дома. Другая объясняла, почему её больше нет рядом.
— Значит, возможно, я действительно всё подписала.
— Вы помните визит к нотариусу?
— Нет. Но не имею права утверждать, что не была там. Я не знаю, какой была в тот день. Может, хотела помочь сестре. Может, мы о чём-то договорились. Может, существовала причина, о которой никто больше не знал.
Именно это пугало больше всего. Анна не могла даже уверенно сказать «я этого не делала». Бумага рассказывала о её поступке вместо неё самой.
Елена растянула резинку на пальцах, отпустила и сказала: