— Ещё мои руки.
— Простите?
— Ничего. Продолжайте записывать.
Евгения Михайловна поселила Анну у себя на диване. Стены комнаты почти до потолка были завешаны фотографиями учеников разных лет. Ночью Анна долго не могла уснуть, слушая, как ветер гудит в водосточной трубе. В какой-то момент она неожиданно определила: звук почти совпадает с «ля», только немного ниже. Эта бессмысленная мелочь почему-то успокоила её. Слух оставался единственным, чему она могла полностью доверять.
За завтраком учительница рассказала о своём мартовском визите к Марине. Хотела попросить старые Анины нотные тетради с пометками для школы. Дальше сеней её не пустили. Марина сказала, будто всё сгорело.
— Может, я бы и поверила, — продолжала Евгения Михайловна. — Но коробки стояли прямо там. Я их видела. Она про пожар говорит, а я смотрю на две коробки у стены. Забор к тому времени уже поменяли, крышу сделали, окна новые поставили. А ноты как стояли, так и стояли.
Анна поставила стакан.
— Зачем лгать именно про ноты?
— Может, дело уже давно не в нотах. Некоторые люди заранее привыкают говорить неправду. Вдруг потом пригодится.
Адвоката помогла найти Оксана. У неё сохранились знакомства по Дому культуры. Женщина, когда-то руководившая ветеранским хором, перебралась в областной центр и посоветовала Елену Ткаченко — специалиста по наследственным и земельным спорам.
Её кабинет находился на втором этаже над магазином автомобильных запчастей. На столе стояла эмалированная кружка с изображением рыболовной блесны. Пока внутри был чай, Елена пила из неё, а когда чай заканчивался — складывала туда скрепки. На левом запястье носила обычную резинку для волос. Во время размышлений растягивала её между пальцами.
— Начинайте с самого начала, — сказала она Анне. — Рассказывайте всё подробно. Моё время не экономьте, я всё равно буду задавать вопросы.
Она внимательно выслушала историю и вдруг спросила то, к чему Анна совсем не была готова:
— Вы лично уверены, что действительно Ковальчук?
Самым простым было бы ответить «да». Учительница узнала её. Сестра испугалась. Ноги сами привели к родному дому. Казалось бы, чего ещё нужно? Но Анна не могла присвоить себе чужую уверенность и назвать её собственной памятью.
Она подумала и честно произнесла:
— Нет. Не уверена.
Елена придвинула блокнот.
— Прекрасно. Именно с этого и начнём. Если бы вы уверенно ответили «да», я всё равно согласилась бы вести дело. Но ваш ответ мне нравится больше. Сейчас нам вообще не нужен дом. Нам сначала нужно получить вашу фамилию, подтверждённую не рассказами, а документами. Пока этого нет, любой разговор о сестре, недвижимости и ущербе упрётся в один вопрос: кто именно предъявляет требования?
— Понимаю.
— Значит, сначала устанавливаем личность. В армии вы не служили, судимости, насколько известно, не было, за границей не бывали. Отпечатков, с которыми можно сравнить ваши, скорее всего нет. Ищем другие объективные признаки. Например, медицинские.
С разрешения Анны адвокат внимательно ощупала руки от плеч до кистей и задержалась на левом предплечье.
— Чувствуете вот эту неровность?
Анна провела пальцами по небольшому выступу под кожей. Она давно перестала замечать его. Рука была такой с самого первого дня её новой памяти, сравнивать было не с чем.
— Похоже на давно сросшийся перелом, — сказала Елена. — Причём сросся не совсем ровно. Если лечили в больнице, должен был остаться снимок. Медкарты обычно хранят много лет. Сделаем новый рентген, найдём старый и посмотрим, совпадает ли место перелома, форма сращения, костный выступ. Одного этого мало, но подтверждение может оказаться очень серьёзным.
Впервые тело давало Анне не вопрос, а возможный ответ. Узкая мозоль вернула её к музыке. Теперь старый костный выступ мог связать женщину без документов с той Анной Ковальчук, о которой рассказывали окружающие.
По запросу адвоката медкарту нашли. Толстая папка содержала почти тридцать лет записей. Среди них значился перелом левой лучевой кости в нижней трети. Анна когда-то поскользнулась на лестнице одного из Домов культуры, получила травму, несколько недель носила гипс. Рентгеновский снимок лежал в конверте.
В поликлинике старое изображение и новый снимок приложили к подсвеченному стеклу. Анна сидела рядом в коридоре и смотрела. Один и тот же неправильный участок кости, одинаковый выступ у края, напоминавший небольшую шпору. Это было уже не человеческое впечатление от внешности и не испуг Марины. След на кости пережил годы и остался с ней даже после того, как исчезли все воспоминания.
— Ну что, Анна Павловна, здравствуйте, — тихо произнесла Елена.
Анна отвернулась к стене. Ей понадобилось несколько минут, прежде чем снова посмотреть на адвоката. Имя не вернуло прошлого, но теперь перестало быть лишь рассказом старой преподавательницы. У него появилась материальная опора.