Оксана оформила для Молчуньи письмо на официальном бланке с печатью: предъявительница помогает Дому культуры с ремонтом и настройкой музыкальных инструментов. Сам документ никаких юридических прав ей не давал, однако директора школ читали его и после этого относились к женщине заметно серьёзнее.
Вся осень прошла в поездках по деревням и посёлкам. Она спрашивала в школах о женщине-настройщице, которая приезжала раньше. Её действительно помнили: невысокая, уже немолодая, всегда с большой клетчатой сумкой на маленьких колёсах. Работала долго, просила не ходить по залу и не любила, когда мешали слушать инструмент. А вот имя почти никто не мог вспомнить.
Подпись оставалась в акте выполненных работ, акт передавали бухгалтеру, затем документы уходили в район, потом в архив. В одной сельской школе завуч предположила, что настройщицу звали Татьяной Ивановной. После этого Молчунья полчаса просидела на скамейке в коридоре, пытаясь примерить имя на себя. Ничего.
Директор той же школы, перебирая старые папки, посоветовала обратиться в музыкальную школу города, откуда к ним и приезжала женщина. Город находился в соседней области — больше трёхсот километров. Сначала нужно было ехать одним автобусом, затем пересаживаться, а дальше добираться как получится. Но впервые появился конкретный адрес, где о ней могли знать больше.
На сборы ушёл всего день. Галина Степановна дала две тысячи рублей, зашитые в подкладку старого кошелька, банку тушёнки и пару собственноручно связанных носков. На автостанции она держалась строго и деловито, пока не подошло время посадки.
— Ты только обратно приезжай. Ты мне уже, знаешь… как…
Договорить старушка не смогла. Махнула рукой и быстро ушла, даже не обернувшись. Молчунья осталась возле автобуса с сумкой и этой недосказанной фразой, которая почему-то значила больше любого случайно придуманного имени.
Музыкальная школа располагалась в старом купеческом доме на углу улицы. Из окон первого этажа доносилась гамма. Кто-то упорно начинал заново и каждый раз ошибался в одном и том же месте.
Молчунья простояла на противоположной стороне почти двадцать минут. Никакой ограды, охраны или другой преграды перед ней не было, однако перейти дорогу оказалось невероятно трудно. Бледно-зелёные стены, вмятина на водосточной трубе, три истёртые ступени — всё отзывалось внутри странным знакомым ощущением. Не возникало картинок прошлого. Тело будто узнавало место, но не умело объяснить голове, что именно здесь было знакомым.
Наконец женщина перешла улицу. Поднимаясь, она автоматически обошла скол на второй ступени ещё до того, как успела внимательно его рассмотреть. Внизу сидела вахтёрша и вязала.
Молчунья сглотнула и спросила о настройщике, который раньше работал в школе.
— Поднимитесь к Евгении Михайловне. Второй этаж, последний кабинет. Там большой рояль.
Евгении Михайловне исполнилось восемьдесят шесть. Сорок девять лет она преподавала здесь фортепиано. Сейчас приходила только два раза в неделю к трём ученикам, которых руководство не стало передавать другим педагогам из уважения к её возрасту и стажу. На подоконнике стояла жестяная коробка с грушевыми леденцами. Учительница угощала ими всех подряд: детей, родителей, сантехников и чиновников.
Когда Молчунья показалась в дверях, Евгения Михайловна как раз протягивала коробку девятилетней девочке. Подняла глаза — и леденцы посыпались на паркет. Ребёнок бросился собирать конфеты, а старая преподавательница встала, двумя руками ухватившись за спинку стула.
Она долго смотрела на женщину у входа и не могла заговорить.
— Аня…
Старая куртка мешком висела на гостье. Она посмотрела на учительницу тем самым взглядом, которым теперь встречала любого человека, способного знать о её жизни больше, чем она сама.
— Наверное, это я. Простите. Я вас не помню.
Евгения Михайловна медленно села.
— Девочка моя… Нам ведь сказали… ещё весной. Я думала, тебя уже нет.
Потом они долго пили чай возле рояля из старых чашек со сколотыми краями. За несколько часов женщина без имени получила целую биографию — пока только рассказанную чужим голосом.
Её звали Анна Ковальчук. Ей было пятьдесят четыре года. Родилась она именно в этом городе и когда-то училась в той самой музыкальной школе у Евгении Михайловны. Позже поступила в музыкальное училище в большом городе, однако диплом так и не получила.
— Почему я бросила учёбу?
— Мама серьёзно заболела, — объяснила учительница. — На третьем курсе ты вернулась домой.
Евгения Михайловна ненадолго замолчала.
— Талант у тебя был. Не такой, чтобы тебя чудо-ребёнком называли, зато слух настоящий. Некоторые играют и ждут похвалы. А ты могла забыть обо всём, если слышала, что нота легла неправильно.
После возвращения Анна не стала преподавателем. Она устроилась настройщицей при местном управлении культуры. Сначала обслуживала два района, затем три, а когда штатную должность сократили, продолжила ездить по договорам.