Старый ржавый ключ с деревянной ручкой действительно нашли среди хлама — в коробке из-под новогодних игрушек. Пальцы Молчуньи сразу легли на него правильно. Большой палец устроился вдоль ручки. Затем она достала свою металлическую вилку, легко ударила ею о колено и приставила основанием к деревянной части пианино.
По залу поплыл ровный чистый звук.
Оксана перестала говорить.
Молчунья надела ключ на колок, нажала клавишу и стала слушать. Первый поворот был почти незаметным. Второй — таким же маленьким. Но звук постепенно менялся: неприятное биение ослабевало и наконец исчезло, когда струны слились в единый тон.
Женщина положила руки на колени. По щекам текли слёзы, а она будто не замечала их.
За последние месяцы она привыкла, что любое занятие нужно ради простейших вещей — еды, крыши над головой, платы за уборку. А здесь оказалось невозможно оставить неправильный звук неправильным. Он не вернул ей имени и не показал ни одного знакомого лица. Но разницу между тем, как было до поворота ключа, и тем, как стало после, она слышала сама. Ей не требовалось спрашивать окружающих, верно это или нет. Впервые за долгие месяцы внутри нашлось нечто, чему она могла доверять без чужих слов.
— Господи… Да кто же вы? — тихо спросила Оксана.
— Если бы я знала. Я не притворяюсь. Правда не знаю.
Работали до позднего вечера. Сначала Оксана принесла чай, потом сходила домой за бутербродами, отменила вечернюю репетицию и уселась в третьем ряду. Молчунья не спешила. Иногда надолго прикладывала ладонь к раме, прислушивалась и снова бралась за ключ.
С тремя неработающими клавишами тоже удалось разобраться. У двух выскочили шпильки, у третьего молоточка раскрошился войлок. Из костюмерной принесли старую шляпную ленту, и кусочек ткани временно заменил испорченный материал.
— Это ненадолго, — предупредила женщина. — Потом нужно будет сделать нормально.
Оксана к этому времени незаметно перешла на «ты» и всё просила сыграть хотя бы что-нибудь. Около десяти вечера Молчунья закрыла верхнюю крышку, вытерла ладони о куртку и снова села.
Мелодия оказалась несложной — примерно уровень третьего класса музыкальной школы. Она ошибалась, возвращалась на начало фразы и пробовала снова. Но пианино звучало ровно, живо, и музыка неожиданно заполнила пустой холодный зал так плотно, словно между сценой и креслами больше не оставалось пространства. На середине пьесы пальцы вдруг окончательно остановились.
— Дальше не знаю.
Оксана вытерла нос рукавом.
— Завтра приходи снова. У нас ещё три инструмента стоят по филиалам — один страшнее другого. В музыкальной школе тоже всё плохо. Я им позвоню.
— Официально меня не устроить. У меня документов нет.
— Придумаю, как провести деньги через кружки. Пока оформим как хозяйственные работы.
На остановке моросил мелкий дождь. Горел единственный фонарь. Молчунья стояла под ним, сжимая камертон в кармане. Теперь её мучила новая мысль: такие движения не появляются из ниоткуда. Кто-то учил её сидеть правильно, держать ключ, слушать струны. Значит, существовало помещение, в котором она занималась. Был учитель. И этот человек когда-то называл её по имени.
Когда она вернулась, Галина Степановна уже спала. Молчунья всё равно разбудила её.
— Я хочу узнать, кем была.
Старушка села на кровати, нащупала очки и тяжело вздохнула.
— Ты только подумай сначала.
— О чём?
— Почему тебя за всё это время никто не нашёл. Может, искать было некому. А может, кому-то удобнее, что тебя нет.
Другой зацепки, кроме камертона, у них всё равно не существовало. Поэтому на следующий вечер под настольной лампой собрались трое: Молчунья, Галина Степановна и сосед Виктор Михайлович. Ему шёл восемьдесят второй год. Когда-то он работал слесарем на льнозаводе и до сих пор хранил дома лупу и привычку внимательно рассматривать клеймо на хорошем инструменте.
Сосед объяснил, что буквы не процарапаны, а выбиты. Прочитал: «НД», затем точка и число четырнадцать. Галина Степановна решила, что это могут быть инициалы. Виктор Михайлович предположил ещё и номер рабочего инструмента: на заводе тоже отмечали личные вещи, которыми пользовались мастера.
Сбоку нашлось маленькое фабричное клеймо. Сосед узнал производителя музыкальных инструментов. Когда-то продукция этой фабрики расходилась по всей стране, а само предприятие прекратило существование ещё в девяностые.
— Может, я работала там? — спросила Молчунья.
— Совсем не обязательно. И буквы могут принадлежать не тебе. Мастер мог передать инструмент ученику, подарить перед уходом. Камертону, если он хороший, и сто лет не страшны.
Найти хозяина двух букв Виктор Михайлович не обещал. Фабрики давно не существовало, людей разбросало по разным городам. Он посоветовал спрашивать в музыкальных школах. Настройщики чаще бывали там, чем в обычных квартирах. В их районе домашних пианино почти не осталось.