— Пусть лучше на твою спину посмотрят. Сидишь ровно, сама того не замечая. Так человека с детства учат, потом уже привычку не выбьешь. Не в бедности ты выросла. До бедности тебя что-то довело. Сама свалилась или помогли — совсем разные вещи.
Молчунья промолчала. Рада поднялась, взяла сумку и перед тем, как уйти, ещё раз посмотрела на неё.
— Можешь считать меня болтливой цыганкой. Но одно запомни. Когда память начнёт возвращаться, станет страшно. И вот тогда не убегай. Люди обычно бегут. А ты останься.
Алые маки на её платке ещё мелькали между куртками покупателей, когда Молчунья снова посмотрела на указательный палец. До вечера взгляд постоянно возвращался к этой мозоли. А ночью она поднялась с раскладушки, включила лампу и достала из-под кровати больничный пакет.
Впервые за много месяцев она полностью развернула бумагу, в которую была завёрнута металлическая «вилка». Воронёная сталь, две длинные ветви, короткая ножка с плоским основанием. На боку почти стёрлась небольшая гравировка, но её всё ещё можно было разобрать: две буквы, точка и число.
Для чего предназначена эта вещь? Ответ не появился. Зато рука сама слегка ударила ею о край стола и тут же прижала плоским основанием к дереву. Кухню заполнил длинный чистый гул. На полке тихо задребезжала посуда.
Молчунья выронила предмет и опустилась на пол. Перед глазами не появилось никакого воспоминания. Ни комнаты, ни человеческого лица, ни того, кто мог когда-то дать ей эту вещь. Но внутри всё содрогнулось, словно во сне она сделала шаг и внезапно не почувствовала под ногой земли.
Подняв металлическую вилку, женщина вытерла её краем одежды и крепко сжала в ладони.
— Ладно, — сказала она пустой кухне. — Ладно…
Утром находку показали Галине Степановне. Та долго разглядывала непонятный предмет, подносила к окну, крутила в руках и наконец вспомнила, что похожая вещь когда-то имелась у баяниста из местного клуба. Вроде бы что-то музыкальное. Сам клуб никуда не исчез — Дом культуры по-прежнему стоял в центре посёлка. Теперь там работали кружки и иногда проводили выборы.
Молчунья отправилась туда в тот же день. Двухэтажное здание с колоннами было выкрашено желтоватой краской поверх множества старых слоёв. Там, где покрытие отслоилось, стены выглядели пятнистыми. Внутри пахло старым деревом, пылью и мастикой для пола.
Директор по имени Оксана вышла навстречу посетительнице в резиновых садовых сабо. Она ходила в них по зданию круглый год, а нормальную обувь надевала лишь тогда, когда приезжало начальство.
— Вам что-то нужно?
— Пианино у вас есть?
— Есть. Только толку от него никакого.
Молчунья попросила показать инструмент. Оксана несколько секунд рассматривала её поношенную куртку, разбитую обувь, руки, но всё же согласилась — при условии, что сама будет присутствовать.
Холодный зал уходил рядами старых бордовых кресел к небольшой сцене. За кулисой, под выцветшим праздничным плакатом, стояло тёмное пианино. На углах лак облупился, корпус покрывали царапины. Молчунья сняла тканевое покрывало, тщательно сложила его в четыре раза и положила на край сцены, словно даже старая ненужная ткань должна была лежать аккуратно.
Под крышкой открылись клавиши, пожелтевшие и потемневшие по краям. На одной виднелся скол. От одного взгляда на инструмент у женщины вдруг ослабли ноги. Она не понимала, почему ей трудно стоять перед самым обычным пианино.
Оксана из дверей объяснила, что три клавиши совсем не звучат, а остальные настолько гудят и дребезжат, что заниматься невозможно. Настройщик, приезжавший из областного центра, сказал: инструмент либо нужно отправлять в мастерскую, либо выбрасывать. Но для перевозки требовались машина, грузчики и деньги — всего этого у Дома культуры не было.
Молчунья слушала вполуха. Она опустилась на банкетку и положила руки на клавиши. Большие пальцы сами нашли нужное положение, запястья поднялись на привычную высоту, кисти округлились, локти чуть отошли от корпуса. Она ещё не сыграла ни одной ноты, но сидела именно так, как годами поправляют ученика преподаватели. Теперь поправлять её было некому.
Женщина нажала одну клавишу и мгновенно убрала руку. Расколотый, дребезжащий звук оказался почти физически неприятным.
— Вот, слышите? — сказала Оксана. — Поэтому и не играем.
— Здесь хор струн разошёлся.
Собственные слова удивили Молчунью. Она повторила термин медленно, словно проверяла его на вкус:
— Хор. У одной ноты три струны. Они должны звучать как единое целое, а сейчас каждая звучит отдельно. Поэтому и появляется биение.
— Так вы в этом разбираетесь?
— Я… не знаю.
Но уже через секунду она подошла сбоку и без колебаний взялась именно за тот участок верхней крышки, который нужно было открыть. Внутри показались колки, струны, чугунная рама и войлочные молоточки. Запах старого дерева и пыли оказался настолько знакомым, что у женщины перехватило дыхание.
— Нужен настроечный ключ. С квадратным отверстием.
— У нас такого нет.
— В кладовой проверяли?