У неё спрашивали самые простые вещи — те, которые любой другой человек произносит автоматически. Поэтому каждый вопрос только сильнее подчёркивал пустоту. Возраст можно было примерно определить по внешности, имя — придумать, как выбирают одежду в чужом шкафу. Но всё это не приближало её к настоящему ответу. Она не скрывала от полицейского неприятных фактов прошлого. Скрывать ей было нечего, но объяснить это оказалось почти так же трудно, как назвать фамилию. Участковый ждал сведений, а она ждала, что хотя бы одно слово покажется знакомым. Но внутри не отзывалось ничего.
Проверка по областным базам совпадений не дала. Ни один из разыскиваемых в регионе людей не подходил под её описание. Перед врачами и полицией находился живой человек, но ни одна бумага не связывала его с конкретным именем. Медики могли перечислить травмы, участковый — записать ответы. А строчка, предназначенная для имени, продолжала оставаться пустой.
В декабре держать её в отделении больше не имели права. В социальной службе внимательно выслушали историю, посочувствовали и объяснили: чтобы оформить пособие, поставить на учёт или определить женщину в учреждение, прежде необходимо установить личность. Для этого следовало снова обращаться в полицию, затем, возможно, в суд. Но и там требовались документы. Получался замкнутый круг: каждый следующий шаг требовал того, без чего нельзя было сделать первый.
К концу декабря женщина оказалась на улице в куртке, которую ей отдали из больничного запаса. Направление к специалистам лежало в кармане, но не могло ни накормить, ни согреть. Рядом в пакете всё ещё находилась та самая металлическая двухзубая вещица.
Перезимовать ей позволил сторож котельной при давно закрывшемся льнозаводе. За возможность ночевать она убирала помещение. Сторожу нравилось, что новая постоялица не пьёт и не устраивает проблем. Весной котельную окончательно закрыли, мужчину сократили, и временный приют исчез. На лето женщина перебралась в заброшенный садовый домик за железнодорожным переездом. Там она прожила до августа, пока судьба не свела её с Галиной Степановной.
Семьдесят четыре года нисколько не мешали той торговать рассадой, семенами и солёными огурцами. Однажды возле мусорных контейнеров старушка увидела женщину, сидевшую на корточках. Та складывала из выброшенной газеты бумажный кулёк — ровный, плотный и аккуратный, словно каждое движение было заранее выверено.
— Чего делаешь?
— Не знаю. Руки сами складывают.
Галина Степановна покрутила кулёк в пальцах. Её собственные бумажные упаковки постоянно расходились по шву, а этот держался идеально.
— Пойдём ко мне. Летняя кухня пустует. Только предупреждаю сразу: коза у меня непростая. С характером.
Коза по кличке Звёздочка действительно отличалась дурным нравом. Уже немолодая, после двух окотов она продолжала третий год давать молоко и терпеть не могла, если к ней подходили сзади. Незнакомка обошла животное спереди, посмотрела ему в глаза и почесала возле рога. Звёздочка неожиданно разрешила.
— Значит, поладите, — заключила хозяйка.
В деревянной летней кухне имелась печка с плитой и клетчатая занавеска на окне. Галина Степановна хорошо протопила помещение, закрыла заслонку, и накопившегося тепла хватило почти до утра. Под двумя одеялами на старой раскладушке женщина впервые за долгое время проспала целую ночь, не просыпаясь от холода.
Но жить под одной крышей с человеком без имени оказалось неудобно. Хозяйка пыталась называть её то Надей, то Олей, однако оба имени звучали совершенно чуждо. А на рынке за молчаливость женщину вскоре окрестили Молчуньей. Прозвище прижилось.
Постепенно дни наполнились обычными и понятными делами. Она помогала Галине Степановне по дому, за небольшие деньги мыла подъезды в двух многоэтажках, продолжала складывать газетные кульки. Иногда её пальцы начинали выстукивать по столу короткую ритмическую последовательность — всегда одну и ту же. Стоило женщине заметить это, она сразу останавливала руку. Спустя минуту уже забывала о случившемся.
Так пришёл сентябрь. И однажды возле её ящика остановилась Рада.
Эту цыганку на рынке знали многие. Несколько раз в год она приезжала продавать покрывала, скатерти и платки. Располагалась в стороне, у ограды, торговалась громко и азартно, будто каждый покупатель был соперником. Другие торговки относились к ней настороженно, хотя товар брали охотно.
Теперь Рада присела возле Молчуньи и снова раскрыла её ладонь.
— Кто коров или коз доит, у тех кожа грубеет ниже. Кто мешки таскает — мозоль ложится поперёк ладони. А у тебя она тонкая, сбоку. Ты годами давила пальцем на что-то узкое и твёрдое.
— Я не помню.
— Голова не знает, а руки помнят. Я сорок лет ладони смотрю. Ты не всю жизнь полы мыла. К этой работе ты пришла недавно.
Молчунья ответила, что врачи в больнице тоже решили, будто раньше она могла быть уборщицей. Рада только махнула рукой: