Старик вложил ключ в её ладонь.
— Ставь. Я рядом. Сорвётся — не умрём. Убивать тебя мне уже возраст не позволяет.
Девять раз не получилось.
На десятый ключ встал правильно.
Возле Николая Петровича Анне не требовалось изображать уверенного мастера.
Можно было честно быть ученицей.
Он помнил её совсем другой — молодой, быстрой, уверенной.
Но не требовал немедленно стать прежней.
Правильное движение пришлось учить заново.
И Анна его всё-таки нашла.
Это нельзя было внести в судебное решение.
Нельзя было назвать возвращением памяти.
Но её новая жизнь постепенно складывалась именно из таких маленьких найденных движений.
К октябрю в доме появился котёл.
Четыре из шести радиаторов работали.
Плиту подключили официально.
В ноябре восстановили печь. Печник согласился сделать дешевле — Анна бесплатно настроила пианино его внучке.
Мебель тоже собиралась постепенно.
Евгения Михайловна подарила старый кухонный стол, заявив, что сама прекрасно ест у подоконника.
Две табуретки купили на рынке.
Денис привёз кровать на прицепе.
Пока собирал, сообщил:
— Мама теперь живёт в областном городе. Про вас ничего не спрашивает.
— И хорошо.
В декабре Анна купила диван.
Подержанный.
Одиннадцать тысяч.
Левая сторона слегка продавлена.
Несколько вечеров она просто сидела на нём в тишине.
Этот диван был куплен на деньги, которые она заработала сама.
Память полностью не вернулась.
Иногда возникали отдельные фрагменты.
Мать наклоняет кастрюлю, разливая суп.
В мастерской пахнет клеем и лаком.
Стёпа спит на левом боку и во сне закидывает руку ей на лицо.
Вспомнился даже момент, когда впервые удалось идеально свести унисон и от радости защипало в глазах.
Но четырнадцатое ноября так и оставалось пустым.
Двадцать четвёртое — тоже.
Врач в областном центре объяснил без лишних украшений:
— Память не склад, где каждая потерянная вещь обязательно лежит в дальнем ящике. Иногда травма стирает событие так, что оно больше не записано нигде.
— Значит, я никогда не вспомню, что чувствовала в ту ночь?
— Скорее всего, нет.
Он добавил, что, возможно, это даже хорошо.
Анна знала факты из следственного дела.
Но пережить всё заново через воспоминание ей, вероятно, уже не придётся.
Марина появилась весной.
Анна как раз копала грядку под редиску лопатой, взятой у соседа.
Услышала машину.
Подняла голову.
За калиткой стояла сестра.
Она сильно постарела.
Похудела.
Опиралась на палку.
Вместо знакомой стёганой куртки носила старое серое пальто.
Между ними по-прежнему находился высокий синий забор, который когда-то поставила сама Марина.
— Открой.
Анна воткнула лопату в землю и подошла к воротам.
Щеколду не тронула.
— Я и отсюда слышу.
Марина горько усмехнулась.
— Вот как теперь.
Немного помолчала.
— Я не пришла унижаться. И прощения вымаливать тоже не буду.
— Я и не жду.
— Одно хочу сказать. Я не хотела тебя убивать. Про ту дорогу ничего не знала. Сергей сказал, что ты уехала. О том, что он тебя высадил, я узнала уже от следователя. Потом сидела в коридоре и встать не могла.
Анна смотрела сестре в лицо.
И неожиданно поняла, что именно этой части верит.
Но поверить одной фразе — не означало поверить всему остальному.
Она больше не обязана была считать каждое слово Марины ложью только потому, что та однажды обманула.
Но и принимать всё без проверки не собиралась.
— А дом?
Марина опустила глаза.
— Дом — я. Всё придумала сама. Твой паспорт лежал в шкатулке, ты почти им не пользовалась. Я взяла. Пошла к нотариусу. Потом и заявление в суд подала сама. Сергей только помогал с машиной.
— Зачем?
Долго не было ответа.
— Ты всё равно не поймёшь.
— Попробуй объяснить.
Марина внезапно заговорила резко:
— Девять лет! Девять лет я мать мыла, таскала в туалет, ночами вставала! А ты приезжала на два дня, привозила апельсины, и она только на тебя смотрела. Мне всю жизнь: «Марина, не шуми, Марина, не делай». А про тебя — наша Анечка, наша музыкальная Анечка!
Палка ударила об асфальт.
— Мне этот дом положен был. По справедливости.
Анна положила руки на край калитки.
— Может быть, тебе действительно досталось больше тяжёлого. Я не помню. Возможно, я была плохой дочерью. Или плохой сестрой. Не могу честно судить то, чего не помню.
Марина сразу сказала:
— Тогда пусти меня.
— Нет.
— Ты же сама признаёшь, что я, может, была права!
— Я признаю только то, что тебе могло быть очень больно. Но из-за своей боли ты решила распоряжаться моей жизнью. Полтора года исчезли, Марина. Если бы ты пришла и сказала: «Я девять лет ухаживала за мамой, я заслужила этот дом», — возможно, я бы согласилась. Ты решила не разговаривать. Ты взяла мой паспорт.
Марина попыталась возразить, что не думала о последствиях.
Анна остановила её:
— Заявление о моей пропаже ты подала через двенадцать дней.
Марина замолчала.