— Я почему-то всё время считаю именно эти двенадцать дней. Не половину дома. Не деньги. Не подпись. Двенадцать дней. Через них я пока не могу перейти.
Анна отступила.
— Ненавидеть тебя всю жизнь у меня тоже нет сил. Если заболеешь и понадобится лекарство — позвони. Я приеду. Но делать вид, будто ничего не случилось, не буду. Во двор сейчас не пущу. За один стол с тобой не сяду.
Марина посмотрела с ненавистью.
— И это у тебя называется прощением?
— На большее меня пока не хватает.
Анна уже направилась к грядке, но вдруг остановилась.
— Ноты ты всё-таки не уничтожила.
— Нет.
— Почему?
Марина долго смотрела через металлическую ограду.
— Не знаю. Не смогла.
Потом развернулась и ушла к машине.
Анна копала до вечера.
Руки дрожали.
Несколько раз лопата уходила мимо борозды.
Слова были сказаны, граница обозначена, но тело ещё долго не могло успокоиться.
В третий раз Рада появилась в жизни Анны в июне.
Теперь уже в её родном городе.
Анна шла с рынка и увидела возле входа яркие покрывала и платки.
— А-а, вот и ты, — сразу произнесла цыганка.
Анна остановилась.
— Вы меня помните?
— Вижу же. Ты теперь по-другому ходишь.
— Как?
— Раньше каждым шагом будто просила прощения, что место на земле заняла. Сейчас у тебя будто появилась своя точка. Руку показывай.
Рада раскрыла ладонь, посмотрела на знакомый палец и усмехнулась.
— Мозоль снова крепкая. Даже толще.
— Я работаю.
— Знаю. И мне от тебя кое-что нужно. Только благотворительность не устраивай. Заплачу по твоей цене.
Девятилетняя внучка Рады занималась музыкой. Родственники купили ей старое пианино за пятнадцать тысяч, но инструмент гудел так, что заниматься было невозможно.
— Расстроилось, — сказала Анна.
— Вот и сделай, чтобы не расстраивалось. Бесплатно не надо.
В субботу Анна приехала к ним на окраину за железной дорогой.
Посмотреть на работу собрались человек восемь. Двое мужчин устроились в стороне и молча наблюдали.
Пианино стояло под покрывалом с бахромой.
Старое, семидесятых годов.
Потрёпанное.
Передняя стенка треснула.
Анна сняла покрывало, аккуратно сложила и положила на стул.
Открыла крышку.
Слева на раме сохранилась старая карандашная запись.
Чужие инициалы.
«НД».
Рядом — 1983 год.
Анна смотрела так долго, что Рада спросила:
— Чего увидела?
— Здесь когда-то работал мой учитель. Больше сорока лет назад.
Буквы на чугуне выглядели точно так же спокойно, как её собственные записи в школьных инструментах.
Николай Петрович не оставлял эту отметку специально для будущей Анны.
Он просто закончил работу, поставил инициалы и ушёл.
Через десятилетия она встретила его след в чужом доме.
Теперь происхождение камертона в её кармане окончательно обрело смысл.
Настройка заняла около четырёх часов.
Внучка Рады София всё время сидела в дверях на корточках и наблюдала.
Когда Анна закончила, предложила девочке сыграть.
София начала гамму и снова ошиблась на одном и том же переходе.
Точно так же когда-то ошибался неизвестный ребёнок за дверью музыкальной школы, возле которой Анна долго не могла заставить себя перейти улицу.
— Попробуй здесь четвёртым пальцем, а не третьим, — подсказала она. — Тогда не придётся каждый раз останавливаться.
Девочка повторила.
Получилось.
Рада всё это время стояла в дверях со скрещёнными руками.
Потом спросила:
— Сколько?
— Три тысячи. Если ехать далеко — три с половиной. Вы рядом, значит три.
Рада отсчитала деньги и сверху прижала купюры к Анниной ладони своей рукой.
— Бери. И вспоминай, что я тогда тебе сказала.
— Помню.
— Думаешь, только про руки?
Анна задумалась.
— Вы сказали, что я не всегда была бедной. Что меня до этого довели.
— Вот. Никогда больше не разрешай никому довести тебя туда же. Дом можно потерять. Там доски, кирпичи, железо. А вот руки и умение — никому не отдавай.
Рада отпустила её и сразу велела садиться пить чай.
Спорить в её доме, как она заявила, не принято.
В сентябре собственное пианино появилось и у Анны.
Материнский инструмент исчез много лет назад. Где он оказался, никто не знал.
Этот она купила за восемь тысяч в соседнем городе.
Старое.
Тяжёлое.
С облезшим боком.
Но дека была целой, а для Анны это значило гораздо больше блестящего лака.
Грузчики поставили пианино в комнате с окном на реку.
Там, где раньше лежали коробки с нотами.
Анна расплатилась, закрыла калитку и вернулась в дом.
За окном темнела вода.
На противоположном берегу мокли огороды.
День подходил к концу.
Она села перед инструментом.
Открыла верхнюю крышку.
Достала старый воронёный камертон с выбитыми буквами «НД» и числом четырнадцать.
Легко ударила его о колено.
Прижала плоское основание к деревянной части пианино.
По комнате разошёлся долгий чистый тон.
Затем Анна достала карандаш.
На сером участке металлической рамы, слева между рядами колков, медленно появились две буквы:
«АК».
Рядом — сегодняшняя дата.
Эту отметку не просил делать адвокат.
Она не требовалась суду.
Ей не нужно было ничего доказывать.
Не требовалось опровергать чужую подпись, искать свидетелей или восстанавливать потерянное прошлое.
Когда-нибудь другой мастер откроет крышку и увидит совершенно обычную рабочую запись.
Поймёт, что инструмент уже настраивали.
Что здесь до него работали чьи-то руки.
И у человека, оставившего этот маленький след, теперь снова было собственное имя.