Не было мебели, посуды, занавесок.
Из патронов выкрутили лампочки.
На кухне отсутствовала плита. Газовую трубу просто заткнули тряпкой.
В ванной сняли раковину.
Половину старой материнской печи разобрали: начали вытаскивать кирпичи, но почему-то бросили.
Хуже всего было с отоплением.
Котёл демонтировали и продали.
Воду из системы не слили.
Мороз разорвал трубы и несколько радиаторов.
На стенах остались длинные ржавые потёки.
Юридически дом вернулся Анне.
Практически жить в нём зимой было невозможно.
В дальней комнате с видом на реку стояли две картонные коробки.
Те самые ноты, которые, по словам Марины, якобы сгорели.
Анна опустилась прямо на холодный пол и стала разбирать содержимое.
Сборники в мягких обложках.
Тетради.
Листы, соединённые степлером.
Повсюду — карандашные стрелки, цифры, замечания.
Её почерк.
Но ни одной записи она не помнила.
«Следить за локтем».
«Не торопиться».
«Дышать».
Дальше:
«Катя — двадцать раз. Потом спорить».
— Кто такая Катя? — спросила Анна.
Евгения Михайловна улыбнулась.
— Одна твоя ученица. Ты когда-то ещё частные уроки давала. Не скажу, что была идеальным педагогом. На детей часто сердилась. Хотела, чтобы они реагировали так же точно, как инструмент. А ребёнок — не струна.
Анна неожиданно рассмеялась.
Смех получился коротким и немного хриплым.
Но он был настоящим.
Впервые она узнала о себе что-то, не связанное с травмой, подлогом, больницей или судом.
Оказывается, она могла быть раздражительной.
Требовательной.
Делала сердитые пометки и заставляла какую-то Катю повторять одно место двадцать раз.
Эта несовершенная черта вдруг показалась Анне гораздо живее всех торжественных слов о талантливой настройщице.
Зима после победы в суде не стала простой.
Самый дешёвый подходящий котёл стоил сорок пять тысяч, не считая установки. Трубы и радиаторы — ещё около тридцати. Новая плита с оформлением подключения — двенадцать. За восстановление печи мастера просили двадцать тысяч.
Даже без неожиданностей сумма превышала сто тысяч.
У Анны было девять тысяч четыреста рублей.
Полторы тысячи она по-прежнему считала долгом Галине Степановне.
Судебные расходы существовали пока только на бумаге. Получить решение и получить реальные деньги — не одно и то же. Официально оформленного имущества у Савчуков почти не осталось, а гараж числился на родственнике Сергея.
Анна привыкла считать автобусные билеты и деньги на еду.
Теперь училась разбивать дом на необходимые расходы.
Нельзя поставить один котёл, если трубы лопнули.
Нельзя купить плиту и считать кухню восстановленной, если половины системы нет.
После суда ей больше не нужно было доказывать, кому принадлежит дом.
Зато каждое утро появлялся новый вопрос: как сделать его пригодным для жизни на деньги, которые она действительно способна заработать?
Елена однажды предложила продать недвижимость.
— За дом можно получить примерно миллион двести. Однокомнатная квартира возле Галины Степановны стоит около семисот. Останутся деньги на одежду, зубы, жизнь. Анна, вам пятьдесят шесть. Мужа и детей нет, накоплений тоже. Восстанавливать всё одной очень тяжело.
С точки зрения цифр предложение было разумным.
Анна думала три дня.
Продать сложное и дорогое.
Купить простое и готовое.
Сохранить разницу.
Никто не заставлял.
Никто ничего не отнимал.
Впервые решение действительно принадлежало только ей.
Она могла согласиться с адвокатом.
Могла отказаться.
И для отказа больше не требовалось ничьё разрешение.
Через три дня Анна позвонила Елене.
— Не буду продавать.
— Почему?
— Я возвращала этот дом не ради его стоимости. Мне нужно было, чтобы он снова принадлежал мне. Если сейчас сразу обменяю его на деньги, буду чувствовать, будто всё это делала именно из-за суммы. Тогда чем моя борьба отличалась от Марининой?
Елена вздохнула.
— Ладно. Тогда ищем больше работы.
Зиму Анна жила у Евгении Михайловны.
Каждый день ходила через мост к своему дому и топила единственную сохранившуюся печку в летней половине. Восстановить всё сразу было невозможно, но хотя бы совсем промерзать дому она не позволяла.
Объявление написала от руки:
«Настройка и мелкий ремонт пианино. Опыт двадцать пять лет. Выезд по районам».
Сделала сорок копий.
Развезла по школам, детским садам и Домам культуры двух областей.
В первый месяц получила три заказа.
Во второй — семь.
К весне работа была расписана почти на три недели вперёд.
И тут выяснилось, что Анна сильно занижает цену.
Она брала полторы тысячи за работу, за которую мастер из областного центра просил четыре.
Струну настроить могла.
А стоимость собственного труда оценивать разучилась.
Ощущение денег осталось где-то в прежней жизни вместе со многими другими вещами.
Оксана приехала на совещание, услышала расценки и возмутилась: