Судья спросила директора:
— Кто мог получить доступ к пианино?
— В музыкальный зал ходят многие. Но крышку инструмента просто так никто не открывает. Она тяжёлая. Даже я одна её с трудом поднимаю.
— Могла надпись появиться позже?
— Теоретически да. Только кто заранее знал, что через полтора года понадобится именно эта дата? Зачем учителю или уборщице лезть внутрь и подделывать чужую рабочую запись?
Представитель Марины попросил почерковедческую экспертизу.
Суд отказал: слишком мало материала — две буквы и цифры.
Тогда Елена представила фотографии других инструментов.
Восемь пианино из разных школ и Домов культуры.
Восемь старых отметок «АК» с различными датами.
Апрель.
Июнь.
Сентябрь.
Октябрь.
Февраль.
Март.
Май.
И то самое четырнадцатое ноября.
Все надписи находились примерно в одинаковых местах.
— Мы не просим суд самостоятельно становиться экспертом, — сказала Елена. — Просим оценивать запись вместе с остальными доказательствами. На протяжении двадцати пяти лет человек оставлял рабочие отметки внутри инструментов. Одну короткую запись действительно можно поставить под сомнение. Но мы нашли целую систему таких следов в учреждениях трёх районов. Кроме того, нужный день подтверждают независимые документы и свидетели.
Судья долго рассматривала фотографии.
Анна потом не раз вспоминала этот момент.
Привычка, которой когда-то она вообще не придавала значения, теперь защищала её лучше любых громких слов.
Последним аргументом другой стороны стала история ухода за матерью.
Марина впервые заговорила сама.
Она поднялась, опершись на перила, и заявила громко:
— Девять лет я ухаживала за матерью! Я её мыла, переодевала, убирала за ней! Аня приезжала по выходным с фруктами и снова уезжала. Она сама сказала, что дом должен быть мне! Я забрала своё. Ничего не крала!
В зале тихо гудела лампа.
Судья сняла очки.
— Ваши слова не объясняют главный вопрос. Если Анна Павловна добровольно подписала договор, необходимо объяснить, каким образом в это же время она находилась почти за двести километров и работала в школе. История ухода за матерью сама по себе не объясняет это противоречие.
Заседание продолжилось.
Ни обида Марины, ни её убеждённость в собственной правоте не могли сократить расстояние между школой и нотариальной конторой.
Пятнадцатого декабря огласили решение.
Договор дарения признали недействительным.
Регистрацию перехода половины дома отменили.
Собственницей всего дома и земельного участка признали Анну Павловну Ковальчук.
С Марины взыскали судебные расходы.
Отдельные материалы о предъявлении чужого паспорта передали следствию.
Уголовное дело продолжалось ещё долго.
Марину признали виновной в мошенничестве в крупном размере. Учитывая возраст, состояние здоровья, отсутствие прежней судимости и частичное возмещение ущерба, суд назначил ей три года условно.
Но финансовые последствия оказались реальными. Взыскание обратили на принадлежащую ей долю квартиры в областном городе. Марина и Сергей переселились в помещение над гаражом, которое когда-то надстроили.
Сергея судили за участие в мошенничестве и оставление человека в опасности.
Анна до этого даже не знала, что существует такая статья.
На холодном крыльце Елена объяснила:
— Следствие не установило, что Сергей вас бил или намеренно хотел убить. Травма произошла при падении. Но он высадил вас ночью на пустой дороге под ледяным дождём, создал опасную ситуацию, уехал и никому не сообщил. За такие действия тоже предусмотрена ответственность.
Сергею назначили один год лишения свободы.
Настоящий срок.
— Наверное, думаете, что год — слишком мало по сравнению с тем, что вы потеряли, — сказала Елена.
Анна смотрела через дорогу, где мужчина очищал от наледи табличку автобусного расписания.
— Нет. Я думаю о другом. Он двадцать минут сидел за поворотом. Ждал, чтобы я сама позвонила и попросила забрать меня.
Она поправила шапку.
— Теперь я хотя бы знаю это. Мне больше не нужно самой придумывать, почему всё произошло.
Впервые после возвращения Анна вошла в материнский дом двадцатого декабря.
Даже ключи пришлось получать через службу исполнения судебных решений. Сначала Савчуки говорили, что потеряли их. Потом — что оставили в другом городе. Потом утверждали, что вообще ключей не было.
В итоге слесарь высверлил замок.
При двух свидетелях Анна переступила порог.
В сенях остановилась.
Она ждала какого-то внутреннего толчка.
Вот сейчас стены должны показаться знакомыми.
Вот сейчас память вернётся.
Евгения Михайловна, Елена и даже судебный исполнитель словно тоже ожидали чего-нибудь.
Ничего не произошло.
Стены оставались стенами.
Дом, ради которого было пройдено столько, не подарил ни одного воспоминания.
Внутри пахло сыростью и мышами.
Сергей не соврал только в одном — крышу действительно заменили. Три из пяти окон были пластиковыми. Новый забор тоже стоял.
Но комнаты почти полностью опустели.