Свекровь с грохотом положила вилку на стол. Её лицо покрылось красными пятнами. Наигранная мягкость тут же исчезла, уступив место злости.
— Весь день?! Да ты его уже куском хлеба попрекаешь! — резко заговорила Антонина Сергеевна. — Возомнила себя главной только потому, что сейчас работаешь, а он временно ищет себя! Ты своим поведением уничтожаешь в нём мужчину! Вместо того чтобы стать опорой, ты его в грязь втаптываешь. Дом забросила, мужа забросила! Да зачем ты вообще нужна такая жена? Только и умеешь за своими бумажками прятаться. Знала бы я, что ты окажешься такой эгоисткой, я бы легла поперёк дороги, но не дала бы ему на тебе жениться! Ты ему жизнь портишь!
Слова ударяли жестоко и точно. Алина почувствовала, как к горлу подступает плотный, удушающий ком. Обида, копившаяся месяцами, усталость, несправедливость всего происходящего — всё это смешалось в один горький яд. Она смотрела на женщину, которая сидела за её столом, ела из её посуды, в квартире, за которую Алина каждый месяц отдавала банку огромные деньги, и поняла: всё. Больше она не может.
Она не стала кричать. Не стала оправдываться. Алина просто развернулась и ушла в спальню. С верхней полки шкафа достала дорожную сумку и бросила её на кровать. Открыла шкаф и начала молча, почти механически складывать туда вещи: свитера, бельё, косметичку.
В голове было странно тихо. Решение родилось за одну секунду. Она уходит. Прямо сейчас. Пусть они живут в своём идеальном мире с котлетами, борщами и выглаженными воротниками. Пусть Ваня ищет себя хоть до старости, а его мама помогает ему в этом. Она больше не собирается играть в этом спектакле.
В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь в спальню резко распахнулась. На пороге стоял Ваня. Он смотрел на сумку, на Алину, которая складывала джинсы, и в его глазах плескался настоящий, животный страх.
— Ты… что ты делаешь? — сипло спросил он.
— Собираю вещи, — спокойно ответила Алина, застёгивая косметичку. — Освобождаю место для идеальной жены. Попроси маму, пусть найдёт тебе подходящую. Такую, которая будет успевать работать, варить борщи и улыбаться тебе по расписанию.
— Алина, остановись, — он шагнул ближе, протянул руку, но так и не решился коснуться её. — Пожалуйста. Не делай глупостей.
В этот момент за его спиной появилась Антонина Сергеевна.
— Пусть идёт! — победно заявила она. — Скатертью дорога! Ах, принцессу обидели! Правду ей в лицо сказали, вот она и сбегает. Ваня, сынок, не унижайся перед ней. Мы и без неё проживём. Найдём тебе нормальную, приличную девушку, которая будет ценить семью, а не…
Договорить она не успела.
То, что случилось дальше, Алина потом вспоминала как сцену из фильма. Ваня, который последние месяцы казался вялым, безвольным придатком дивана, внезапно резко повернулся к матери. Его лицо исказилось.
— Замолчи! — его голос прозвучал так громко, что в серванте звякнули бокалы.
Антонина Сергеевна осеклась и раскрыла рот от неожиданности. Она моргала, не понимая, что происходит. Её тихий, послушный мальчик смотрел на неё с такой яростью, какой она никогда в нём не видела.
— Ванечка… — растерянно прошептала она, делая шаг назад. — Ты что на мать голос повышаешь?
— Я сказал, замолчи! — Ваня пошёл на неё, заставляя выйти из спальни в коридор. — Ни слова больше! Ты хоть понимаешь, что сейчас творишь? Ты своими руками разваливаешь мою семью!
— Я же тебе добра желаю… Она же тебя не уважает…
— Это я себя не уважаю! — выкрикнул Ваня, схватившись за голову. — Я! Я семь месяцев сижу у неё на шее! Семь месяцев, мама! Я ем на её деньги, сплю в тепле, за которое платит она, играю в приставку, пока она на работе портит зрение и нервы! Она приходит домой еле живая, а я, как последняя свинья, требую у неё ужин! А ты приходишь и добиваешь её!
Антонина Сергеевна прижалась к стене и испуганно смотрела на сына.
— Ваня, сынок, у тебя просто трудный период… Мужчины тяжело переживают потерю работы…
— Довольно! — оборвал он. — Хватит меня оправдывать! Мой «трудный период» затянулся потому, что мне было удобно! Потому что Алина всё тащила на себе, а ты приходила и шептала мне, какой я бедный, несчастный, и какая она плохая жена. Ты приходишь в её дом, ешь за её столом и поливаешь её грязью!
Он тяжело дышал. В коридоре воцарилась оглушительная тишина. Алина стояла у двери спальни и не верила тому, что слышит. Сумка так и лежала открытой на кровати.
— Мама, — Ваня заговорил тише, но голос его стал твёрдым, металлическим. — Обувайся.
— Что? — свекровь недоверчиво заморгала.
— Обувайся и уходи. И котлеты свои забери.
— Сынок… ты мать выгоняешь из-за этой…
— Я запрещаю тебе говорить плохо о моей жене, — Ваня произносил каждое слово отчётливо. — Никогда. Больше. Ты. Не скажешь. О ней. Ничего плохого. Алина — моя жена. И если она уйдёт, это будет только моя вина. Но я не позволю тебе подталкивать её к этому. Уходи. Ключи оставь на тумбочке.