Утро началось привычно — с той самой тишины, которую Наталья за годы научилась беречь сильнее любых обещаний. Она стояла у плиты, медленно помешивала кашу для детей и прислушивалась, как за стеной оживает квартира. Миша уронил стопку учебников, Катя тихонько напевала что-то в своей кроватке. Именно эти звуки были тем, ради чего ей хотелось открывать глаза.
Сергей вошёл на кухню, не сказав ни слова, налил себе кофе и сразу уткнулся в телефон. Наталья поставила перед ним тарелку. Он даже не взглянул на неё.
— Серёж, нам надо поговорить, — негромко произнесла она, садясь напротив.
— О чём снова? — он не поднял головы от экрана.
— О нас. О том, что происходит у нас дома. Мне кажется, мы уже давно перестали слышать друг друга.
— Наташ, не начинай с самого утра. У меня и так голова трещит.
Она крепче обхватила чашку пальцами. Горячий фарфор неприятно жёг кожу, но Наталья не разжимала рук. Так она делала всегда — цеплялась хоть за что-то, когда внутри всё начинало рушиться.
— Я не начинаю. Я прошу. Уже десятый год прошу. Может, ты хотя бы один раз меня выслушаешь?
— Я тебя слышу. Только ты каждый раз повторяешь одно и то же. Мама, мама, мама. Она немолодая женщина, Наташ. Вдова. Ты можешь хоть иногда относиться к ней мягче?
Наталья откинулась на спинку стула. За окном мелко сеял дождь — такой же серый и бесконечный, как её попытки достучаться до мужа. Эти слова она знала наизусть. Сейчас он снова скажет про доброе сердце, про тяжёлый характер, про то, что мать вырастила его одна.
— Она вчера при Мише назвала меня «приживалкой». При нашем сыне, Серёж. Ему одиннадцать лет. Он уже всё понимает.
— Мама не хотела тебя обидеть. У неё просто такой юмор.
— Юмор? Одна и та же шутка десять лет подряд?
Сергей наконец оторвался от телефона. В его взгляде не было ни раскаяния, ни участия — только раздражение человека, которому нарушили привычный покой.
— Послушай, я не собираюсь выбирать между тобой и моей матерью. Она — единственный близкий человек, который у меня есть.
— А я? А дети?
— Это другое. Ты же сама понимаешь.
Наталья понимала. Понимала слишком отчётливо. «Другое» означало — не главное. Запасной круг. Приложение к жизни, в центре которой неизменно стояла Галина Петровна, как солнце, вокруг которого должны были вращаться все остальные.
В кухню заглянул Миша, и разговор тут же оборвался. Наталья улыбнулась сыну, поправила воротник его рубашки. Миша посмотрел на неё внимательно, почти по-взрослому, будто видел сквозь улыбку всё, что она пыталась спрятать.
— Мам, ты расстроилась?
— Нет, Мишенька. Всё хорошо. Ешь кашу, пока не остыла.
Она повернулась к окну. Дождь всё ещё шёл. И надежда, что её когда-нибудь поймут, тоже ещё не умерла. Пока ещё нет.
Свекровь позвонила ровно в полдень — как обычно, без приветствия, сразу с распоряжений. Наталья ответила и привычно приготовилась молча выслушивать.
— Наталья, торт ты заказала?
— Да, Галина Петровна. Три яруса, как вы просили. С белыми розами.
— С какими белыми? Я сказала — кремовые! Ты меня вообще слушаешь? Сейчас же позвони и измени заказ. И скатерти — я видела фото — они светло-голубые, а нужны молочные. Это совершенно разные вещи, хотя тебе, конечно, всё равно не понять.
— Галина Петровна, голубые скатерти выбрал Серёжа. Это было его решение.
— Серёжа в таких вещах ничего не понимает. Он мужчина. А ты женщина, вот и занимайся организацией как следует. Или ты даже праздник нормально устроить не в состоянии?
Наталья закрыла глаза. Пальцы так сильно сжали телефон, что побелели. За спиной Катя строила башню из кубиков, и каждый упавший кубик отдавался Наталье глухим ударом в висках.
— Я всё исправлю.
— Ещё бы ты не исправила. И платье себе нормальное подбери. В прошлый раз ты выглядела как бесцветная моль рядом с приличными женщинами.
Наталья сбросила звонок и ещё минуту стояла неподвижно. Затем открыла в телефоне список дел: торт, скатерти, цветы, рассадка гостей, семейный подарок, оформление зала, дополнительные закуски. Двадцать три пункта — и каждый лежал на ней.
Вечером вернулся Сергей. Наталья снова попыталась поговорить.
— Серёж, твоя мама звонила. Она требует заменить скатерти. И торт тоже. Может, ты сам с ней поговоришь?
— Наташ, ну сделай так, как она просит. Ей шестьдесят, для неё это важный день. Потерпи ещё чуть-чуть.
— Чуть-чуть — это сколько? Ещё лет десять?
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Я спрашиваю. Мои чувства когда-нибудь будут для тебя хоть что-нибудь значить?
Сергей провёл рукой по подбородку. Наталья ненавидела этот жест сильнее всех прочих — он означал, что разговор для него уже закрыт, а её слова снова превратились в ненужный шум.
— Наташ, давай после юбилея. Сейчас не тот момент.
— После юбилея появится что-то ещё. Потом Новый год. Потом твой день рождения. Потом её очередной визит. Этот момент не наступит никогда, и ты это отлично знаешь.
— Ты сейчас несправедлива.