— Да самым обычным. Было это в конце сентября. Ночью получили вызов в деревню, километров двенадцать отсюда. Мужчине стало плохо. Жил он один. Сосед услышал, что собака воет без остановки, прямо надрывается. Решил проверить, зашёл в дом, а хозяин на полу лежит. Ну, мы его быстро на носилки, погрузили в машину и поехали. А пёс, видимо, успел запрыгнуть внутрь, пока мы дверями хлопали. Ночь, темно, все торопятся. Я даже не заметил. А когда уже здесь открыли задние дверцы, собака выскочила и сразу под эту скамейку забралась. Помню, ещё удивился, откуда она взялась. Но потом вызовы посыпались один за другим, за ночь шесть раз выезжали. Вот и вылетело из головы.
— А что случилось с тем мужчиной?
Тарас неопределённо пожал плечами.
— Не знаю, Ульяна. Наше дело доставить пациента. Дальше уже вы им занимаетесь.
И правда, дальше пациента принимали мы.
Я дождалась утра, когда поток больных немного уменьшился, и принялась искать записи за ту сентябрьскую ночь.
Пётр Лукьянович помог установить точную дату. Он долго водил пальцем по своему календарю, пересчитывая карандашные отметки.
— Вот, двадцать девятое сентября. Именно утром двадцать девятого я впервые заметил эту собаку.
За указанную ночь бригада Тараса доставила троих мужчин. Двое были городскими жителями. Третий поступил из деревни.
Вадим Игоревич. Пятьдесят восемь лет.
В графе о дальнейшем лечении значилась короткая запись: в тот же день утром переведён в областную больницу.
— А я его помню, — неожиданно сказала Леся, наша дневная медсестра, заглянув мне через плечо. — Спокойный такой мужчина, тихий. Всё переживал, запер ли кто-нибудь дверь в его доме. Его ведь забирали через хозяйственный двор. Машина из областной больницы подъезжала с той стороны, потому что у главного входа тогда сразу две скорые стояли.
Я опустилась на стул и несколько минут молча смотрела на строчку в журнале.
Через хозяйственный двор.
Через выход на противоположной стороне здания.
И тут всё наконец сложилось.
Рой собственными глазами видел, как его хозяина на носилках внесли через двери приёмного отделения.
Но он никак не мог увидеть, как того же человека вывезли совсем через другой выход.
Вот почему тридцать четыре долгих дня пёс не сводил глаз с каждого, кто покидал больницу.
Он был совершенно уверен: его человек вошёл в эти двери и до сих пор находится где-то внутри.
А значит, нужно просто ждать.
Выяснилось, что в деревне, откуда привезли Вадима Игоревича, работает сельская администрация. Её телефон я нашла буквально за пять минут.
На звонок ответила женщина с громким, чуть хрипловатым голосом. Представилась Валентиной Трофимовной.
— Вадим? Конечно, знаю! Да кто ж его у нас не знает? Дочка после больницы забрала его к себе в областной центр, пока окончательно на ноги не встанет. Дом сейчас закрытый стоит, сосед присматривает.
Она ненадолго замолчала, а потом встревоженно спросила:
— Вы откуда звоните? Из больницы, говорите? А что произошло? С ним опять что-нибудь?
— Нет, с Вадимом всё в порядке, насколько мне известно. Я хотела спросить о другом. У него ведь была собака? Большой рыжий пёс?
На противоположном конце провода воцарилась неожиданная тишина.
— Рой… — наконец выдохнула Валентина Трофимовна.
Её голос вдруг сделался совершенно другим.
— Господи, Рой! Да мы же его всей деревней искали! Целую неделю окрестные посадки прочёсывали, по оврагам ходили. Мой муж даже на велосипеде до самой трассы добирался, всё высматривал. Думали, бедолага пропал, может, под машину попал. Вадиму сначала ничего не говорили, чтобы лишний раз не расстраивать. А потом пришлось признаться. Он как узнал, так будто сам в себя ушёл. До сих пор толком об этом разговаривать не хочет. А вы почему спрашиваете? Неужели видели его?
— Да. Рой находится у нас. Всё это время он живёт возле входа в приёмное отделение. Сегодня уже тридцать пятый день.
Валентина Трофимовна попыталась что-то сказать, потом сбилась, несколько раз переспросила, действительно ли я уверена, и в конце концов продиктовала номер телефона Вадимовой дочери.
Кристина взяла трубку не сразу.
Я начала объяснять всё с самого начала. Рассказала про рыжего пса, про скамейку у больничного входа, про звонки по номеру на ошейнике и про разговор с водителем скорой помощи.
За всё время девушка ни разу меня не перебила.
Лишь когда я закончила, она очень тихо спросила:
— А жетон у него латунный? И буква «Й» там немного кривая?
— Да, последняя буква заметно смещена в сторону.
— Это папа сам его делал. В сарае, на наковальне, обычным гвоздём. Помню, я ещё подшучивала над ним, что буквы получились неровные. А номер там папин. Только телефон его после той ночи так и не нашли. Наверное, когда ему стало плохо, аппарат куда-нибудь под шкаф отлетел.
Она глубоко вздохнула, словно пыталась справиться с подступившими эмоциями.