— Она готова извиниться. Сегодня же уедет. Забери заявление, пожалуйста. Мы же семья.
Я покачала головой.
— Семья — это не когда тебя макают в грязь ради собственного удобства. Заявление остаётся.
Я вышла из квартиры. Лестничная площадка была залита ярким утренним светом. Я спускалась и считала ступени. Двадцать две до первого пролёта.
На улице было свежо. Я вдохнула воздух — резкий, холодный, с привкусом свободы.
В сумке завибрировал телефон. Николай Петрович.
— Кристина Игоревна, доброе утро. Служба безопасности завершила проверку вашего компьютера. Никаких следов утечки нет. Жду вас в понедельник на рабочем месте. И… мы получили копию записи. Теперь мне всё ясно. Простите, что усомнился.
— Спасибо, Николай Петрович, — ответила я.
Я села в машину. На этот раз завела её сразу.
Впереди был долгий путь. Не только до полиции — там уже всё было понятно. Впереди были суд, экспертизы и окончательный разрыв той паутины, которой Лариса Марковна годами оплетала наш дом.
Я включила радио. Играла старая песня, и её ритм казался удивительно правильным. Чётким.
Я выехала со двора. В зеркале заднего вида увидела, как Лариса Марковна стоит у окна и смотрит мне вслед. Она прижимала к лицу платок.
Я не оглянулась.
У меня был план. Точный, как техническое задание. И в этом плане больше не оставалось места ни её пирожкам с капустой, ни её контролю.
Я ехала по улицам Тольятти, и город казался огромным чертежом, который я наконец научилась читать. Каждое здание, каждый перекрёсток стояли на своих местах.
И я тоже была на своём.
Судебное заседание назначили на середину ноября. К этому времени Тольятти окончательно стал серым и покрылся колючей изморозью. Четыре месяца я жила в режиме ожидания. Николай Петрович восстановил меня на заводе с официальными извинениями, опубликованными во внутреннем вестнике. (Коллеги смотрели по-разному: одни с уважением, другие с осторожностью. Я просто работала. Проверяла допуски, сверяла калибры.)
Лариса Марковна уехала в тот же день, когда муж рассказал о её признании. Она закрылась в своей старой однокомнатной квартире на другом конце города и слала проклятия через мессенджеры.
«Ты семью разрушила, иродина!» — было написано в одном из последних сообщений. Я удалила его, не дочитав. (Я купила новый диван. Тот, который нравился мне, а не тот, что «немаркий и практичный», как всегда советовала она.)
В коридоре суда было холодно. Высокие потолки отдавали эхом каждый шаг. Я сидела на жёсткой лавке и смотрела на свои руки. На правой ладони ещё оставался слабый след от того самого зажима — в день отстранения я стиснула его слишком сильно.
Зоя Павловна появилась за пять минут до начала. Она была в строгом чёрном пальто и пахла морозным воздухом.
— Она уже здесь, — тихо сказала юрист.
Я повернула голову. Лариса Марковна шла по коридору рядом с худощавым мужчиной в дешёвом костюме. Наверное, адвокат или кто-то из её старых знакомых. Она выглядела постаревшей. Её всегда идеальная причёска слегка растрепалась, а пальто было застёгнуто не на ту пуговицу. (Увидев меня, она на мгновение сбилась с шага. В глазах мелькнул страх, но она тут же сжала губы.)
— Кристина Игоревна, вы точно не хотите мировое соглашение? — спросила Зоя Павловна, открывая папку. — Она предлагает небольшую компенсацию и публичные извинения.
— Нет, — я посмотрела на дверь зала. — Мне нужен приговор. Не её деньги. Мне нужно, чтобы юридически этот поступок назвали тем, чем он является. Клеветой.
Нас пригласили в зал. Помещение оказалось маленьким, душным, с запахом казённого мыла и пыли. Судья, женщина с уставшим, но внимательным лицом, начала зачитывать материалы дела.
Когда включили ту самую запись, в зале стало абсолютно тихо.
Голос Ларисы Марковны звучал из колонок с лёгким дребезгом, но узнать его было невозможно не узнать.
«…она ворует, Николай Петрович! Прямо у вас под носом выносит чертежи! Я сама флешку видела! Она же шпионка, увольте её, пока она завод не погубила…»
Я смотрела на свекровь. Она опустила голову и разглядывала свои туфли. Носки были испачканы дорожной солью. (Я вдруг вспомнила, как она учила меня натирать обувь «до зеркального блеска». Теперь её собственные туфли выглядели жалко.)
— Подсудимая, вы признаёте, что на записи ваш голос? — спросила судья.
Лариса Марковна медленно поднялась. Её руки дрожали.
— Это… это была я. Но я же не со зла! Я хотела, чтобы она дома сидела, детей рожала, а не железяки свои проверяла! Я думала, её просто припугнут, она и образумится…
— Вы понимали, что обвиняете человека в тяжком преступлении — промышленном шпионаже? — голос судьи был холоден, как волжский лёд.
— Я… я таких слов не знала. Я просто хотела помочь…
— Помочь уволить сотрудника с помощью ложного доноса? — судья перевернула страницу. — Ваша «помощь» привела к отстранению потерпевшей, внутреннему расследованию и серьёзному ущербу её деловой репутации, а также репутации предприятия.