— Ты мне хамишь? После всего, что я для тебя сделала? Я же вижу, ты совсем с ума сходишь из-за этого увольнения.
— Положите. Вещи. На место.
Пакет выпал у неё из рук.
— Ну и пожалуйста. Живи как знаешь. Только потом не удивляйся, что от тебя все отвернутся.
Она вышла из комнаты, театрально прижав ладонь к груди. Я уже знала, что будет дальше: звонок сыну и жалобы на «неадекватность невестки».
Я села на кровать. В кармане джинсов лежал металлический зажим. Я нащупала его и стиснула так сильно, что острые края врезались в ладонь. Боль возвращала ясность.
Через два дня мне позвонила Зоя Павловна.
— Кристина Игоревна, запись изъяли. Я её прослушала.
Я задержала дыхание. (И почему-то подумала: надо было вчера купить стиральный порошок, пока была скидка. Мозг хватался за бытовые мелочи, чтобы не сорваться от ожидания.)
— И?
— Там всё. Даже больше, чем нужно. Женщина представилась вашей сестрой. Рассказала про «тайные встречи с конкурентами в кафе у порта», про «конверты с деньгами», которые вы якобы приносите домой. И самое важное — она назвала ваши паспортные данные. Видимо, хотела убедить Николая Петровича, что знает всё наверняка.
Я закрыла глаза. Паспортные данные. Лариса Марковна их знала. Она сама когда-то настояла, чтобы «сделать копию для страховки», когда мы собирались в санаторий. Страховку она так и не оформила, а копия осталась у неё.
— Голос можно распознать? — спросила я.
— Экспертиза подтвердит стопроцентно, если будет образец. Но даже без этого… Кристина, она назвала ваш домашний адрес и номер рабочего пропуска. Николай Петрович потрясён. Он уже звонил мне и спрашивал, можно ли как-то замять ситуацию со стороны завода.
— Замять не выйдет, — я почувствовала, как внутри распрямляется тугая пружина. — Я хочу официального разбирательства.
Вечером того же дня я накрыла на стол. Красиво, как давно не накрывала. Достала праздничный сервиз, который Лариса Марковна называла «безвкусным». (Она сидела напротив и подозрительно косилась на тарелки. Она чувствовала: что-то изменилось.)
— Кристиночка, а что за повод? — спросила она, осторожно пробуя жаркое.
— Повод хороший, — ответила я, глядя на её рот. Она жевала медленно, тщательно. — Завтра к десяти утра мне нужно быть в управлении полиции.
Она поперхнулась.
— Зачем?
— Нашли человека, который звонил моему начальнику. Запись разговора оказалась отличного качества. Цифровой формат, без потери частот. Эксперт сказал, что по тембру и характерным речевым оборотам личность установят очень быстро.
Лариса Марковна опустила вилку. Потом сдвинула стакан с водой на три сантиметра вправо. Потом вернула обратно. Руки у неё мелко задрожали.
— И что… что будет с этим человеком? Посадят?
— За клевету предусмотрен штраф до пяти миллионов рублей или принудительные работы. А если клевета связана с обвинением в тяжком преступлении — всё ещё серьёзнее. Николай Петрович уже готовит встречное заявление от имени завода о защите деловой репутации.
Я видела, как кровь уходит с её лица. Оно стало бледным, как несвежий творог.
— Кристина, может… может, не надо так резко? — вмешался муж. Он переводил взгляд с меня на мать.
— Надо, — я улыбнулась. Улыбка не была доброй. Это была улыбка инженера, который наконец нашёл критический дефект системы. — Кто-то пытался разрушить мою жизнь. И работу, и имя. Меня обвинили в воровстве и предательстве. Ты считаешь, такое можно просто забыть?
Лариса Марковна резко поднялась.
— Мне нехорошо. Сердце… пойду полежу.
Она почти побежала в комнату. Через секунду щёлкнул замок.
Я сидела и спокойно доедала жаркое. Оно было чуть пересолено. (Я думала о том, что завтра надену серый костюм. Строгий, официальный. Как раз для заявления в суд.)
Ночью я не спала. Я слушала квартиру. Из комнаты свекрови доносился приглушённый шёпот — она явно кому-то звонила. Скорее всего, своей подруге, такой же любительнице «наводить порядок» в чужих судьбах.
Я вышла на балкон. Тольятти спал под густым туманом. Далеко на горизонте горели огни промзоны. Там, в одном из зданий, на сервере лежала запись, которая окончательно изменит мои отношения с Ларисой Марковной.
Радости я не чувствовала. Только усталость и странное облегчение. Будто я долго несла тяжёлую коробку с перекошенными ручками и наконец поставила её на землю.
Утром Лариса Марковна к завтраку не вышла.
Я оделась, взяла папку с документами. (Зажим для бумаг я оставила на столе. Он больше не был мне нужен.)
У самой двери меня догнал муж.
— Кристин… Мама призналась. Ночью. У неё истерика была. Она говорит, что хотела как лучше. Что тебе нужно быть дома, с семьёй…
Я посмотрела на него. Он всегда помнил, что я пью чай без сахара. Но почему-то никогда не помнил, что мне больно, когда его мать топчет моё достоинство.
— Она позвонила моему начальнику, чтобы меня уволили, — сказала я. — Ты понимаешь значение этих слов? Она не «хотела как лучше». Она совершила преступление.