Я переложила телефон из левой руки в правую. Один раз. Второй. Третий.
Служба безопасности мне запись не отдаст. Но по официальному запросу предоставить её будет обязана.
Я завела двигатель. Машина коротко дрогнула. В зеркале заднего вида я увидела своё лицо — бледное, чужое, с жёсткими складками у губ.
Домой я не поеду.
Я направилась к юристу. К той самой женщине, которая полгода назад помогала моей коллеге делить имущество после развода. Её звали Зоя Павловна, и от неё всегда пахло крепчайшим кофе и старой бумагой.
— Клевета? — Зоя Павловна подняла взгляд от моих записей. — Это статья 128.1 Уголовного кодекса, Кристина Игоревна. Вторая часть — клевета, распространённая публично или, как в нашей ситуации, сообщённая должностному лицу. Если удастся доказать ложность сведений и ущерб вашей репутации и карьере.
— Она хотела, чтобы меня уволили, — сказала я. (А в голове почему-то мелькнуло: дома закончился хлеб. Нужно купить ржаной, муж ест только его.)
— Увольнение — это уже прямой материальный ущерб. Плюс моральный вред. Но ключевое — запись.
— Запись хранится на сервере завода. Николай Петрович подтвердил сам факт звонка.
Зоя Павловна постучала карандашом по столу.
— Тогда пойдём через полицию. Подаём заявление о клевете. В рамках проверки они смогут запросить и изъять запись.
Из офиса юриста я вышла уже в семь вечера. Город светился фонарями. Я ехала мимо бесконечных заводских корпусов, бетонных ограждений и рядов колючей проволоки.
Дома было тихо. Лариса Марковна сидела в кресле и вязала что-то серое, бесформенное.
— Явилась? — она даже глаз не подняла. — А я вот носочки сыну вяжу. Совсем он у тебя без заботы. С работы пришёл расстроенный. Сказал, у тебя неприятности.
Она аккуратно отложила спицы. Медленно, почти торжественно.
— Кристиночка, я ведь всегда говорила: завод — не женское место. Вот видишь, чем всё закончилось. Может, и к лучшему? Посидишь дома, успокоишься, наконец-то остепенишься.
Я смотрела на её руки. Ногти у неё были короткие, идеально подпиленные. Она всегда гордилась своими руками.
— Хорошо, Лариса Марковна, — произнесла я. (Хорошего не было ничего. Под кожей пульсировала ледяная злость, аккуратно упакованная в холодный инженерный расчёт.) — Я приму душ.
— Иди, иди. Я ужин сделала. Тефтели с подливкой, как сынок любит. Твои листья салата я выбросила, они уже совсем завяли.
Я закрылась в ванной и включила воду. Шум заглушил квартиру. Я смотрела на кафель. Вторая плитка снизу в углу была посажена криво. Зазор на полмиллиметра шире остальных.
Я точно знала, что сделаю завтра.
Следующие три дня я прожила будто с выключенным звуком. Лариса Марковна окончательно поселилась у нас, объясняя это тем, что «в такой трудный период семья должна держаться вместе». Она плавно скользила по квартире, оставляя после себя запах освежителя с ландышем и ощущение липкого надзора.
Я слышала, как она обрабатывает моего мужа.
— Кристиночке просто надо признать, что она не тянет, — шептала она на кухне, пока я якобы спала в комнате. — Все эти амбиции, графики, отчёты… Вот увидишь, потом ещё спасибо скажет, когда всё успокоится. Найдёт себе тихую работу. В библиотеке, например. Или в ателье.
Муж молчал. Он всегда молчал, когда его мать начинала свою «психотерапию». (Я лежала и считала трещины на потолке. Шесть длинных, двенадцать коротких. И думала о синем рабочем халате, который так и не сдала. Он лежал в шкафу и пах машинным маслом.)
В четверг я пошла в полицию.
Участковый, капитан с уставшими глазами, долго перелистывал мои документы.
— Вы понимаете, что это родственница? — спросил он, посмотрев на фамилию в паспорте.
— Именно поэтому я и пришла, — ответила я. Я стала говорить медленнее, как всегда делала, когда объясняла сложную проблему мастерам в цеху. — Это не бытовая ссора из-за грязной посуды. Это удар по моей профессиональной репутации и обвинение в совершении преступления. У меня есть официальное уведомление об отстранении.
Я положила перед ним лист с заводским логотипом.
— Запись звонка хранится в архиве АТС предприятия. Номер Николая Петровича указан в заявлении. Время звонка — 17:32.
Капитан тяжело вздохнул.
— Ладно. Оформим. Но учтите: если там просто женский голос и никаких конкретных обвинений, дело могут не возбудить.
— Там будет конкретика, — сказала я. И была в этом уверена. Лариса Марковна никогда не умела лгать кратко. Она всегда добавляла детали, чтобы ложь выглядела убедительнее. Эти детали её и погубят.
Когда я вернулась домой, свекровь рылась в моём шкафу.
— Кристина, я решила немного освободить полки, — она держала мой любимый свитер, купленный на первую премию. — Он тебе уже маловат, да и цвет такой… вызывающий. Я сложила его в пакет, отнесу соседке. У неё дочка примерно твоего размера, только поскромнее.
Я подошла и забрала свитер. Медленно. Пальцы вцепились в шерсть.
— Лариса Марковна, верните мои вещи на место.
Она замерла. Её маленькие глаза цвета мутной воды округлились.