— Я разрешила вам там жить. Именно жить, а не становиться хозяевами. Это совершенно разные понятия. Ты уже взрослый человек, сынок, должен понимать такие вещи.
— Нет, мама! Ты прямо сказала, что дом теперь наш! При свидетелях сказала! Слово «дарю» произнесла!
— Ничего подобного я не припоминаю.
И именно после этих слов она улыбнулась.
Эту улыбку я запомнила навсегда.
Так улыбается человек, абсолютно уверенный в собственной победе. Человек, которому кажется, что его решение окончательное и никто уже ничего не изменит.
— Артёмушка, прекрати устраивать представление. Сегодня всё-таки мой праздник.
Тётя Антонина испуганно ахнула.
А Степан Ильич, сидевший на другом конце стола, медленно положил вилку.
Его тоже пригласили, как давнего соседа семьи.
— Галина, — громко обратился он к имениннице. — Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь?
— Степан Ильич, не вмешивайтесь, пожалуйста.
— Нет уж, вмешаюсь. Эту крышу я собственными руками перекрывал. Маринка лично расплачивалась со мной наличными. А ты стояла рядом и приговаривала: старайтесь, ребята, ремонтируйте на совесть, теперь это ваш дом.
По залу прокатился возмущённый гул.
— Вы что-то перепутали.
— Я кровельными работами сорок лет занимаюсь. И память пока меня не подводит.
Жанна раздражённо потянула Олега за рукав.
— Олег, ну скажи хоть что-нибудь!
Олег молча разглядывал содержимое своей тарелки.
Ему было сорок лет. Полноватый, тяжёлый на подъём мужчина выглядел так, будто больше всего на свете хотел немедленно исчезнуть из этого зала.
— Мам, — наконец выдавил он. — Могла бы хотя бы заранее сказать.
— Я же хотела сделать тебе приятный сюрприз!
— Получилось замечательно. Особенно видно, как все радуются.
Мы с Артёмом вышли на крыльцо кафе.
С неба падал мокрый снег.
— Марин…
— Не говори ничего.
— Марина, я ведь…
— Я попросила тебя помолчать. Сейчас я либо разрыдаюсь, либо придушу кого-нибудь. Дай хотя бы определиться, что выбрать.
Он подошёл сзади и обнял меня.
Я неподвижно стояла, глядя на свет уличного фонаря.
— И что теперь будем делать? — тихо спросил муж.
— Для начала вернёмся домой. А там я достану одну коробку.
— Какую ещё коробку?
— Обычную обувную, от моих старых сапог. В ней всё, Тёма. Абсолютно всё за последние шесть лет.
Эта коробка хранилась на антресолях.
Я сняла её, принесла на кухню и высыпала содержимое на стол.
Документов оказалось столько, что они покрыли всю столешницу, а часть пришлось разложить на стульях.
Кассовые чеки из магазинов строительных материалов.
Договор с компанией, пробурившей скважину.
Документы о подключении газоснабжения.
Квитанции за покупку котла, труб, утеплителя и других материалов.
Тетрадь Степана Ильича, где он собственноручно подтверждал получение каждой оплаты.
И небольшая флешка.
На ней хранилось семьсот сорок фотографий.
Каждая имела дату съёмки.
На снимках можно было проследить всю историю нашего ремонта: каким дом был изначально и как постепенно менялся после каждого этапа работ.
— Господи, Марина, — потрясённо прошептал Артём. — Неужели ты действительно всё это сохранила?
— Спасибо Степану Ильичу. Он научил меня беречь документы. Всегда повторял, что бумага не обманывает.
Спустя два дня мне позвонила свекровь.
— Марина, я тут подумала. Можете пока продолжать там жить. Олег ведь не собирается переезжать прямо завтра.
— То есть снова пожить в вашей гостинице?
— Ну зачем ты так грубо выражаешься?
— Я лишь повторяю ваши собственные слова. Вы сказали, что мы шесть лет жили как постояльцы, ничего не платя.
— Я тогда погорячилась. Всё-таки юбилей, эмоции, немного выпила.
— Галина Петровна, вы весь вечер пили исключительно минеральную воду. Из-за давления вам нельзя алкоголь.
На другом конце провода повисла тишина.
— Марина, не настраивай против меня сына.
— Я никого против вас не настраиваю. Вы сами прекрасно справились с этой задачей.
Но самое трудное ожидало меня впереди.
Артём практически перестал разговаривать на три недели.
Утром уходил на работу, вечером возвращался, молча ужинал и ложился в кровать, отвернувшись к стене.
Я понимала, что ему необходимо осмыслить произошедшее.
Понимала и то, насколько сильно он любит свою мать.
А ещё знала: если начну требовать немедленного решения, могу окончательно оттолкнуть его от себя.
— Тёма.
— Что?
— Решение должен принять ты сам. Я не собираюсь тебя убеждать или заставлять.
— Марин, но ведь это моя мама.
— Конечно. А я твоя жена. И все эти шесть лет я вместе с тобой таскала мешки с цементом, кирпичи и строительные материалы. При этом ни разу не сказала, что дом только мой. Я всегда называла его нашим.
Он поднялся и сел на кровати.
— Я не смогу подать в суд на собственную мать.
— Хорошо. Тогда заниматься этим буду самостоятельно.
Я записалась на консультацию к юристу.
Её звали Елена Сергеевна.