Где-то рядом с ним шумели люди, кто-то прошёл, хлопнула дверь.
— Ты мог бы заехать, — сказала Нина как можно спокойнее. — Хоть ненадолго.
— Мам, у меня отчёт до пятницы. Я же говорил. И Света просила помочь с ванной, там опять что-то подтекает.
Нина посмотрела в окно. За стеклом белело Дусино ухо.
— Дуся каждую ночь у калитки сидит, — произнесла она.
На другом конце на мгновение повисла пауза. Совсем короткая, но Нина её уловила.
— Мам, ну это собака, — наконец ответил Григорий. — Может, мышей слышит. Или кошек караулит.
— Она никого не караулит, Гриша. Она ждёт.
Сын вздохнул. Устало. Неловко. Так вздыхают, когда уже понимают, куда повернёт разговор, но совсем не хотят в него входить.
И в этом вздохе Нина вдруг отчётливо услышала самое обидное: да, ему немного стыдно. Но не настолько, чтобы всё бросить, сесть в машину и приехать.
— Я на следующей неделе постараюсь, мам, — сказал он. — Правда. Сейчас совсем завал.
«Постараюсь» и «на следующей неделе» — этими словами теперь заканчивались почти все их разговоры.
Он отключился. Телефон ещё хранил тепло в её ладони, чай на столе покрылся тонкой сероватой плёнкой, а внутри стало пусто и тяжело.
Нина отодвинула чашку и долго смотрела в окно. На Дусю. На тёмную калитку. На луну, которая серебрила белое собачье ухо.
В пятницу она решила больше никому не звонить.
Ни сыну. Ни соседке. Никому.
Она вышла во двор заранее, ещё около девяти. Вечер был мягкий, почти тёплый. От яблонь за соседским забором тянуло сладким запахом, из огородов пахло укропом, мокрой ботвой и почему-то дымком, хотя вроде бы никто ничего не жёг. Нина присела на скамейку у крыльца, сунула руку в карман кофты, достала горсть семечек и стала ждать.
Сама не понимая чего.
Или кого.
Она сидела, щёлкала семечки, сплёвывала шелуху в траву и наблюдала за Дусей. Та спокойно лежала на своей подстилке, будто ничего необычного сегодня не собиралась делать.
А потом, в десять четырнадцать — Нина специально посмотрела на часы, словно время вдруг стало важной уликой, — Дуся поднялась.
Медленно потянулась, встряхнула ушами и направилась к калитке. Без суеты. Без оглядки. Спокойно и уверенно, как человек, который каждый день ходит на одну и ту же работу и уже давно знает дорогу на ощупь.
Нина проводила её взглядом.
Восемь лет назад она подобрала Дусю возле рынка. Тогда это был мокрый, неуклюжий щенок с одним белым ухом, грязными лапами и чёрной полоской вдоль спины, будто кто-то провёл кистью по рыжей шерсти. Щенок забился под прилавок с картошкой и дрожал так сильно, что у Нины сердце не выдержало.
Григорий тогда ещё жил дома. Именно он принёс первый пакет корма, именно он мыл Дусе лапы в тазике, пока она пыталась выскочить и чихала от страха, именно он смеялся, когда она впервые уснула, положив голову прямо ему на тапок.
Нина часто вспоминала не какие-то большие разговоры с сыном, а мелочи. Его смех на кухне. То, как он, уже взрослый, всё равно лез ложкой в кастрюлю — «проверить соль». Как машинально гладил собаку, разговаривая по телефону. Именно такие пустяки почему-то больнее всего остаются в памяти.
Она сидела на скамейке и почти привычно думала: конечно, Дуся ждёт Гришу.
И вдруг заметила то, чего не видела все предыдущие пять вечеров.
Дуся смотрела не на дорогу.
Не туда, откуда обычно приезжал сын.
Собака сидела возле калитки, но её морда была повернута вправо. К забору между участками.
Нина даже наклонилась вперёд.
Там, за этим забором, стоял дом Клавдии Степановны.
И окна в нём не горели уже шесть дней.
Клавдию увезли в прошлый понедельник на скорой. Нина хорошо это помнила. Вечер. Синий мигающий свет на влажной дороге. Двое санитаров. Носилки, с которых всё время съезжало одеяло. Клавдия тогда что-то пыталась сказать, но Нина не разобрала слов. Стояла на своём крыльце, держалась за перила и смотрела через забор.
За калитку она тогда не вышла.
На плите в это время начинал закипать суп. Да и чем она могла помочь? Только мешалась бы.
Так Нина тогда сама себе и объяснила.
Клавдия жила одна. Тихо, скромно, почти незаметно. Из тех соседей, о которых годами знаешь только то, когда у них загорается свет и в каком месяце они белят яблочные стволы. Нина здоровалась с ней утром и вечером через забор, иногда передавала банку огурцов или пару кабачков с грядки. Клавдия потом возвращала банку — обязательно с вареньем. Вишнёвым, слишком сладким, будто сахара ей никогда не было жалко.
Вот, пожалуй, и всё их общение за последние годы.
Нина медленно поднялась со скамейки и подошла к Дусе.
Собака сидела, не отрывая взгляда от соседского двора. Уши чуть подались вперёд, всё тело было натянуто вниманием.
Нина посмотрела в ту же сторону.
Тёмные окна. Пустой двор. Лавочка возле забора, на которой Клавдия любила сидеть по вечерам в своей стёганой кофте, старых калошах и платке, который всё время сползал на затылок. Иногда она сидела совсем недолго, минут десять, а иногда задерживалась, глядя в одну точку, словно тоже кого-то ждала, но уже давно перестала признаваться в этом даже самой себе.