И тут Нина заметила у самого основания забора, возле нижней доски, что-то светлое.
Она наклонилась.
Крошки.
Обычные хлебные крошки, перемешанные с землёй. Некоторые уже размокли и въелись в грязь, другие выглядели свежее. Нина видела их и раньше. Кажется, в среду, когда подметала дорожку. Тогда она просто смела их в траву и не придала значения.
Теперь она присела и коснулась земли пальцами. Крошки лежали здесь не один день. И даже не одну неделю.
Между досками была щель — широкая, почти с ладонь.
И Нина вдруг поняла всё сразу.
Так ясно, будто сама видела это каждый вечер.
После десяти, когда Нина уже сидит в доме перед телевизором или моет кружки после чая, Клавдия выходит во двор. В своей стёганой кофте, в калошах, с половинкой батона, завернутой в полотенце. Садится на лавочку. Отламывает маленькие ровные кусочки натруженными пальцами и просовывает их через щель в заборе.
А с другой стороны приходит Дуся.
Берёт хлеб осторожно, мягко, не торопясь. Потом остаётся сидеть рядом, носом к доскам, ушами к голосу. И Клавдия что-то ей рассказывает. Может, про прошедший день. Может, про давление. Может, ворчит на погоду. Может, вспоминает, как утром не взошёл укроп или как в магазине опять подняли цены. Неважно о чём. Главное — говорит. А Дуся слушает.
Два одиноких живых существа по разные стороны старого забора.
И никому из них даже в голову не пришло, что для этого нужно чьё-то разрешение.
Нина опустилась прямо на землю рядом с собакой. Колени сразу промокли. Но она этого даже не почувствовала.
Ей стало почему-то стыдно.
Перед кем именно — она и сама не понимала. Перед Дусей? Перед Клавдией? Перед собой?
Всё это время Нина была уверена, что знает, кого ждёт собака. И даже немного жалела себя из-за этого ожидания. А рядом, буквально в двух шагах, шла совсем другая жизнь — тихая, незаметная, не требующая объяснений. И Нина её не видела.
А ведь ещё год назад Клавдия спрашивала, какой корм любит Дуся.
— Да обычный, магазинный, — тогда отмахнулась Нина. — Что есть, то и ест.
Клавдия кивнула и больше ничего не сказала.
И, видно, решила по-своему: если не корм, значит, хлеб.
Нина медленно провела ладонью по Дусиному загривку. Собака не обернулась, только чуть плотнее прижалась боком к её ноге.
— Так вот кого ты ждёшь, — тихо произнесла Нина.
Голос прозвучал непривычно. Без обиды. Без разочарования. Скорее с удивлением и какой-то мягкой болью.
Нина сидела и думала о том, как просто не заметить, что кто-то кому-то нужен. Громкое всегда видно: чужие ссоры, приезды, большие разговоры, семейные обиды. А тихое — кто кому передаёт через забор хлеб, кто ждёт чьих-то шагов, кто с кем молчит по вечерам — годами проходит мимо глаз.
И ведь сама она, если честно, последнее время жила почти так же. Всё ждала сына. Считала недели, обещания, переносы. Держалась за эти «на следующей неделе», будто от них действительно что-то зависело.
А рядом был человек, с которым они годами обменивались только банками и короткими кивками.
И вдруг оказалось — не только этим.
На следующее утро Нина проснулась раньше обычного.
В доме стояла тишина, только старые часы на стене тяжело отстукивали секунды. Дуся лежала у двери, но как только Нина поднялась, сразу тоже встала, потянулась и пошла следом на кухню.
Нина поставила чайник, но внезапно поняла, что чая ей не хочется. Вместо этого она набрала номер больницы. Долго слушала гудки, потом её переключали с одного поста на другой, затем какой-то недовольный голос попросил подождать, и наконец палату всё-таки нашли.
Нина записала номер на обороте старого календарика, где ещё с весны были отмечены дни посадки помидоров.
Потом подошла к холодильнику и достала недавно купленные фрукты — яблоки и пару апельсинов. Сложила всё в пакет.
Дуся стояла у двери и внимательно смотрела на свёрток, чуть склонив голову набок. В этом движении было столько вопроса и надежды, что у Нины снова защемило сердце.
Она присела перед собакой и положила ладонь на её белое ухо.
— Поедем, — тихо сказала она.
Дуся вильнула хвостом.
Собрались быстро. Нина переоделась в чистую кофту, причесалась, положила в сумку документы, бутылку воды и пакет с фруктами.
До больницы ехали меньше часа, хотя Нине показалось — целую вечность. Дуся сидела на заднем сиденье тихая и необычно серьёзная. Обычно в машине она то вставала, то садилась, то пыталась просунуть морду между передними сиденьями. А теперь сидела смирно, лишь иногда вскидывала голову на поворотах, словно чувствовала: едут не просто так.
Возле больницы пахло мокрым асфальтом, лекарствами и варёной капустой из столовой. Нина не любила этот запах — в нём всегда было что-то про слабость, боль и чужую беспомощность. Но сегодня он её не оттолкнул. Сегодня ей было не до собственных ощущений.
Конечно, с собакой внутрь нельзя было. Нина привязала Дусю в тени у крыльца, так, чтобы ей была видна дверь. Собака сначала напряглась и посмотрела на хозяйку вопросительно.