Собака каждый вечер садилась возле калитки: на шестые сутки хозяйка наконец поняла, кого она ждёт
Каждый вечер, сразу после десяти, Дуся направлялась к калитке и застывала там без движения. Нина была убеждена: пёс тоскует по сыну, который всё реже появлялся у матери. Но на шестую ночь женщина вдруг заметила, в какую сторону на самом деле смотрит собака.
Нина вышла во двор в домашних тапочках, прямо на босую ногу.
На улице уже ощутимо похолодало. После дневной сырости земля так и не успела подсохнуть, и от неё поднималась та самая ночная прохлада, которая мгновенно пробирается под кофту, даже если выбежал всего «на минуту». Под лампочкой у крыльца кружились мелкие мошки, где-то за улицей лениво тявкнула чужая собака, а Дуся сидела возле калитки и даже ухом не повела.
Сидела так, словно её к земле приклеили.
Нина уже успела выучить эту позу до мелочей. Морда чуть приподнята, уши настороженно направлены вперёд, хвост вытянут ровно и лежит без движения, будто старая верёвка. Вся Дуся была сплошным ожиданием. Не страхом, не охотничьим азартом, не тревожной настороженностью — именно ожиданием. Так стоят люди на перроне, когда поезд уже давно должен был прийти, но они всё равно не уходят и продолжают смотреть в темноту путей.
В первый раз Нина обратила на это внимание в понедельник.
Тогда она просто вышла перед сном закрыть теплицу. Было примерно десять вечера. Нина шла по дорожке, запахивая на плечах старую кофту, и вдруг увидела Дусю у калитки. Собака сидела неподвижно и всматривалась куда-то в темноту.
— Дуся, домой!
Собака даже головы не повернула.
Нина удивилась. Обычно Дуся отзывалась сразу. Не потому, что была идеально выдрессирована, а просто по привычке: давно жила рядом с Ниной, знала все её интонации, шаги, вздохи и даже безошибочно понимала, когда хозяйка зовёт всерьёз, а когда просто для порядка.
— Дуся! Ты что там застыла?
Нина подошла ближе, взялась за ошейник и слегка потянула. Дуся послушно поднялась, пошла к дому и легла у двери, как всегда. Нина ещё немного постояла рядом, присматриваясь к ней, но собака вроде бы успокоилась. Тогда женщина вернулась в дом, погасила свет в коридоре, поставила кружку в раковину и проверила, закрыта ли форточка в спальне.
А через полчаса выглянула в окно — и Дуся снова сидела возле калитки.
На том самом месте.
Во вторник всё повторилось точь-в-точь. В среду — то же самое. В четверг — опять. Будто внутри у собаки завёлся собственный будильник, который каждый вечер после десяти поднимал её с подстилки и вёл к воротам.
Нина, конечно, была уверена, кого именно ждёт Дуся.
Точнее, ей казалось, что она уверена.
Григорий не приезжал уже пятую неделю.
Когда-то он появлялся у матери каждые выходные. В субботу или воскресенье — не имело значения, но обязательно. Привозил молоко, батон, иногда сахар, иногда бананы, словно Нина сама не могла дойти до магазина. Мог прихватить конфеты, чаще всего «Мишку косолапого» в помятом пакете, который потом неделями лежал у неё в буфете до следующих гостей. Входил шумно, с порога кричал: «Мам, ты где?» — и дом будто сразу просыпался.
Для Дуси его приезд всегда был настоящим праздником. Она неслась в прихожую, скользила лапами по линолеуму, крутилась возле его ног, а потом падала на спину прямо у порога, подставляя живот. Григорий смеялся, чесал ей бока, и от этого смеха в доме становилось светлее, будто даже стены понимали: пришёл свой человек.
Потом он женился на Свете.
Нина не могла сказать, что невзлюбила невестку. Нет. Света была вежливой, аккуратной, сдержанной. Всегда с маникюром, в красивом шарфике, с тихой улыбкой, за которой трудно было понять, что она на самом деле думает. Нину она называла «мамой» неуверенно, будто примеряла чужую кофту: вроде так принято, но сидит как-то неловко.
Поначалу после свадьбы почти ничего не изменилось. Григорий всё так же приезжал на выходных, только теперь иногда брал с собой Свету. Потом начались причины и отговорки. То ремонт. То надо к её родителям. То друзья зовут на дачу. То Григорий устал, неделя была тяжёлая. Потом поездки к матери стали случаться через раз. Потом раз в две недели. Потом ещё реже.
Нина всё понимала. Молодая семья. Своя жизнь. Свои заботы. Кто же спорит. Она и сама в молодости не бежала к матери каждое воскресенье.
Но одно дело — понимать всё разумом. И совсем другое — каждую пятницу ближе к вечеру невольно прислушиваться, не свернула ли к воротам знакомая машина.
В четверг Нина всё же не выдержала и позвонила.
Она сидела на кухне. Перед ней остывал чай, на блюдце лежала половинка сухаря, к которой она так и не притронулась. Дуся в это время была во дворе. Конечно, возле калитки.
Нина набрала номер сына и заранее почувствовала, как внутри всё неприятно сжимается — будто попросить родного сына заехать к матери было всё равно что попросить денег взаймы.
— Алло, мам, я на минутку, — сказал Григорий, и по голосу было ясно: он действительно только на минутку.