— Ой, да что там какие-то сапоги, — растерянно проговорила Олеся Тимофеевна. — Нашла что вспоминать…
Но Ирина уже опускалась на стул, украдкой промокая глаза салфеткой.
Следующей заговорила Валентина. Она держала листок на вытянутой руке, потому что очки по рассеянности оставила дома.
— «Когда меня перевели работать в ночные смены, я совершенно не представляла, с кем оставлять Олю. Ты целых два года забирала её после уроков вместе со своим Антоном. Кормила обедом, помогала с диктантами, а по утрам заплетала ей косички. Знаешь, Оля до сих пор уверяет, что самые вкусные сырники в её жизни готовила тётя Олеся. Я ведь ни копейки тебе за это не заплатила, потому что знала — ты всё равно не возьмёшь. И даже нормально поблагодарить так и не удосужилась. Поэтому сейчас скажу. Спасибо тебе».
Татьяна решила ничего не читать, а рассказать своими словами, потому что её почерк, как она сама шутила, был «будто курица лапой нацарапала».
— Олесь, а помнишь, как профсоюз выделил тебе путёвку на море? Одну-единственную на всю нашу столовую. Ты тогда зашла ко мне в класс и незаметно сунула эту путёвку в карман халата. Сказала, что ехать тебе некогда, потому что сына к школе готовить нужно. А моя Алина до того момента ни разу моря не видела. Сейчас она уже сама мама и каждое лето возит своих малышей отдыхать на побережье. И каждый раз оттуда присылает сообщение: «Мам, обязательно передай привет тёте Олесе».
Олеся Тимофеевна сидела, крепко сложив руки на коленях, и едва слышно повторяла:
— Девочки, ну что вы… Да зачем же вы всё это… Ну что вы…
После этого поднялся мужчина, которого именинница так и не смогла узнать, когда вошла в ресторан. Высокий, лет тридцати пяти, одетый в свитер с высоким воротником. Он нервно перебирал пальцами конверт и смотрел на неё тем особенным взглядом, каким взрослые люди иногда смотрят на свою первую школьную учительницу.
— Вы меня, скорее всего, не вспомните. Двухтысячный год, третий класс. Я тогда носил куртку, которая была мне на два размера велика, потому что досталась от старшего брата. А денег на школьные обеды у меня никогда не было. Я просто сидел в столовой, наблюдал, как едят другие ребята, и притворялся, будто совсем не голоден.
В зале наступила полная тишина.
— Но вы всё замечали. Каждый день ставили передо мной тарелку с едой и говорили, что сами сегодня не хотите есть. И так продолжалось два года.
Олеся Тимофеевна неожиданно вскочила со своего места.
— Назарчик?! Это ты? Тот мальчик, который всегда сидел за столиком в углу?
— Да, это я, — улыбнулся мужчина. — Теперь у меня собственная кондитерская. А торт, который сегодня принесут к вашему столу, я приготовил лично. Вчера до двух часов ночи возился с ним. Мне так хотелось хотя бы однажды самому вас накормить.
Но на этом воспоминания не закончились. Конвертов оставалось ещё немало. Раиса рассказала о выпускном платье для своей дочери, которое Олеся успела сшить всего за три вечера из красивого крепдешина, много лет приберегаемого для себя. Бывшая соседка с первого этажа вспомнила, как Олеся каждую зиму расчищала снег на дорожке к её подъезду, когда сама соседка уже не могла держать лопату.
Кто-то написал о баночке малинового варенья, неожиданно появившейся у дверей в самый тяжёлый месяц жизни. Рядом не было ни записки, ни подписи. Половину этих историй Олеся Тимофеевна совершенно не помнила. Она слушала чужие благодарности с таким изумлением, словно все присутствующие говорили о какой-то другой женщине — незнакомой, удивительно заботливой и добросердечной.
Последним со своего места поднялся Антон.
В его руках тоже находился конверт, только открывать его он не торопился. Вместо этого сын смотрел прямо на мать и говорил от себя.
— Мам, мне было шесть лет, когда я впервые обратил внимание, что у нас на кухне по ночам горит свет. Я вставал попить воды и видел тебя за швейной машинкой. Ты кому-нибудь шила платье, подшивала занавески или заканчивала очередной заказ. А я тогда искренне думал, что ты просто невероятно любишь шить. Особенно по ночам.
Кто-то за столом тихонько рассмеялся сквозь слёзы.
— Помнишь мой новогодний утренник в третьем классе? Все мальчишки пришли в готовых карнавальных костюмах из магазина. А я был мушкетёром. Настоящим! С великолепным плащом, шляпой и огромным пером. Ты сделала этот костюм из старого папиного плаща. Мне тогда завидовал весь класс. Я ещё целую неделю ходил по школе настоящим героем. И только годам к двадцати понял, что купить готовый костюм мы просто не могли. Денег не было. Их у нас почти никогда не было. Но за всё детство я ни разу не почувствовал, что мы бедно живём. Потому что ты сумела сделать так, чтобы я этого не замечал.
Голос Антона дрогнул, и он на несколько секунд замолчал, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.
— Я очень долго размышлял, как мне отблагодарить тебя за всё. И однажды понял: никак. Такое невозможно вернуть или оплатить. Единственное, что мне по силам, — сделать всё, чтобы тебе больше никогда не приходилось сидеть за машинкой до глубокой ночи. Мам, я уже взрослый. Теперь пришло моё время заботиться о тебе. И, пожалуйста, не мешай мне это делать.
