О деньгах они почти не разговаривали. Лишь однажды, весной позапрошлого года, когда они сидели после ужина на веранде, дед отложил книгу и сказал:
— Я видел, как Людмила серебряный подстаканник забрала. В прошлый раз.
Спрятала в сумку, думала, я не замечу. Я не слепой, просто скандалить не стал.
Старик в скандале всегда оказывается слабее.
— Дед, надо было сказать.
— Зачем? Чтобы она объяснила мне, что это «на память»? — Он криво усмехнулся. — Нет, Ася.
Есть такие люди: что им ни скажи, они всё равно выйдут из разговора с чистой совестью и чужой вещью в сумке. Это не исправляется.
— А что будет с квартирой? — осторожно спросила она тогда.
— С квартирой всё будет по справедливости, — ответил дед и перевернул страницу. — Я уже позаботился.
Ася больше не спрашивала. Дед не любил повторять то, что уже сказал.
В начале апреля, когда снег в Знаменском ещё лежал в тени северных склонов, а в огороде только начали пробиваться первые зелёные стрелки чеснока, деда не стало. Это случилось ночью, во сне. Фельдшер потом сказала, что, скорее всего, он ничего не почувствовал.
Ася не знала, правда ли это, но приняла эти слова как единственное возможное утешение.
Денис позвонил в тот же вечер. Говорил ровно, коротко, и в этой ровности чувствовалась не скорбь, а озабоченность совсем другим.
— Нужно встретиться у нотариуса, — сказал он под конец. — Послезавтра в четыре. Всё оформим как положено.
— Хорошо, — ответила Ася.
В дорогу она собрала то, что успела: несколько банок солений, последний мёд с дедовой пасеки — тёмный, густой, с запахом гречихи. Села на электричку из Тулы до Москвы-Курской, пересела в метро, доехала до «Юго-Западной» и пешком дошла до дома на проспекте Вернадского, где дед прожил последние сорок лет.
Дверь ей открыла Марина — с ключом, которого раньше у неё не было.
До Шереметьево Ася поехала на такси: электричка до аэропорта была с пересадкой, а времени почти не оставалось. В зале прилёта она купила кофе в бумажном стаканчике, села у выхода и стала ждать.
Аркадий Семёнович Горелов вышел примерно через двадцать минут после того, как на табло появилась отметка о прибытии рейса из Петербурга. Ему было семьдесят три, он немного сутулился, но шёл уверенно, без лишней суеты.
Они с Асей никогда прежде не встречались, но он узнал её сразу.
— На мать похожа, — сказал он вместо приветствия. — Я Горелов. Степан Иванович много о тебе рассказывал.
— Я знаю, — ответила Ася. — Он говорил, что у него есть поверенный, но я не думала, что вы ещё работаете.
— Ради него я сделал исключение, — сухо сказал Горелов. — Мы дружили сорок лет, это не обычное дело. Замки уже поменяли?
— Вчера.
— Предсказуемо. — Он поставил чемодан, расстегнул пальто. — Они считают, что прописка в Тульской области лишает тебя каких-либо прав на недвижимость. Разумеется, это полная ерунда. Их юрист либо плохо знает своё дело, либо говорит им именно то, что они хотят услышать.
Но ни первый, ни второй вариант им не поможет. Степан всё оформил заранее.
— Что именно оформил?
— Квартира, банковский счёт за границей, права на доверительное управление — всё было переведено на твоё имя ещё год назад, при его жизни, по нотариально заверенному договору. Оспорить это практически невозможно, особенно учитывая, что его дееспособность на момент подписания подтверждена психиатрической экспертизой. Он сам настоял на этом заранее, потому что прекрасно понимал: родственники будут искать любую зацепку.
Ася сжала остывший стакан кофе обеими руками.
— И они узнают об этом только у нотариуса?
— Да. — Горелов слегка прищурился. — Степан оставил видеозапись. Записал её в больнице за две недели до смерти.
Он хотел, чтобы всё прозвучало именно от него, без пересказов и чужих трактовок. Он терпеть не мог, когда его слова передавали чужими устами.
— Знаю, — тихо сказала Ася. — Не любил.
Она встала, выбросила стакан и подняла со скамьи пакет с мёдом.
— Поедем?
Нотариальная контора Завьяловой находилась в деловом здании на улице Обручева, в двух кварталах от станции метро «Профсоюзная». Серое здание с зеркальными дверями и охранником в стеклянной будке выглядело безлико и официально.
Кабинет на четвёртом этаже был обставлен просто: длинный стол, стулья вдоль стен, книжные шкафы, ноутбук на подставке.
Родственники приехали раньше и уже успели рассесться так, будто места за столом были распределены вместе с будущим имуществом. Марина держала телефон и вполголоса обсуждала с кем-то ремонт.
Денис стоял у окна, вертя в пальцах ручку. Матвей развалился на стуле и листал телефон.
Тётя Людмила сидела ровно, прижимая сумку к коленям, и оглядывала книжные шкафы взглядом человека, который прикидывает стоимость содержимого.
— Антикварное серебро нужно оформить отдельным пунктом, — сказала она как бы в пространство. — Это вещи с историей, их нельзя смешивать со всем остальным.
— Кабинет надо оставить Матвею, — подхватила Марина, убрав телефон. — Ребёнку нужно своё место, он готовится к ЕГЭ. А книги…