В сорок первом её обесчестили немецкие солдаты, а собственная бабка велела избавиться от ребёнка. Позже она соединила свою жизнь с человеком, которого когда-то насмешливо называла «боровом», и в один день заставила умолкнуть всю деревню, годами бросавшую в неё грязь. Пока одни прятались по погребам и дрожали перед судьбой, она схватилась за жизнь так крепко, будто иначе её у неё снова отнимут, и больше не позволила никому решать за неё.
На краю небольшой деревни, затерянной среди лугов, перелесков и тихих дорог, жила девушка, о которой чаще говорили вполголоса. Местные красавицы были похожи друг на друга — светлые волосы, спокойные лица, мягкий взгляд. А Ариадна будто пришла сюда из другого мира. Статная, гибкая, с густыми тёмными, почти чёрными волосами и смугловатой кожей, будто согретой южным солнцем, она невольно притягивала внимание. Но сильнее всего людей смущали её глаза — ярко-зелёные, глубокие, совсем не деревенские.
Растила её бабка Агафья — жёсткая, немногословная женщина, пережившая столько бед, что давно разучилась жалеть вслух. Соседки часто восхищались внучкой.
— Красавица-то какая у тебя выросла, Агафьевна!
Старуха только хмурилась и поджимала губы.
— От красоты толку мало. Хлеба ею не заработаешь. Да и чужая она какая-то… Не нашей породы.
Эти слова Ариадна слышала с малых лет. Казалось, бабка опасалась её необычной внешности, будто вместе с этой красотой в дом вошло что-то тревожное и непонятное.
К шестнадцати годам за девушкой начали ухаживать парни. Больше всех старался Фёдор Мельников — молодой агроном из соседнего колхоза. Спокойный, трудолюбивый, добрый. Но Ариадна на его знаки внимания отвечала смехом.
— Чего ты всё нос задираешь? — ворчала Агафья. — Парень-то хороший, хозяйственный.
— Да какой он мне жених? — смеялась Ариадна. — Низенький, круглый, носик как пуговица. Смотреть смешно.
Старуха качала головой, хотя и сама порой не удерживалась от улыбки. Фёдор действительно был простоват с виду, зато смотрел на Ариадну с такой нежностью, какой она прежде почти ни от кого не знала.
А сама Ариадна давно понимала: бабка её терпит, растит, оберегает, но настоящей любви в этом нет. Иногда в памяти всплывал разговор, услышанный случайно ещё в детстве. Тогда тётка Марфа выпрашивала у матери серьги с зелёными камнями — память о покойной Ариадниной матери.
— Отдай их мне. Зачем они сироте?
— Не смей, — резко оборвала её Агафья. — Это её наследство.
— А ты уверена, что она наша кровь? — тихо бросила Марфа. — Уж больно чужая. У нас в роду таких глаз не бывало.
Именно тогда девочка впервые задумалась, откуда она на самом деле. Позже из чужих оговорок, недосказанностей и обрывков разговоров сложилась целая история.
Её отцом считали Сергея — старшего сына Агафьи. На лесозаготовках он встретил Лидию, девушку из когда-то зажиточной семьи. Между ними быстро вспыхнуло чувство. Сергей хотел жениться, но мать была против: образованная невестка с дворянскими корнями ей сразу пришлась не по душе. Потом выяснилось, что Лидия беременна. Свадьбу решили сыграть, когда Сергей вернётся из тайги, но он домой так и не пришёл — погиб на работе под упавшим деревом.
Лидия, ставшая вдовой ещё до свадьбы, осталась жить у свекрови. Дочь она родила быстро, словно отдала этому последние силы. После родов подняться уже не смогла. Деревенский лекарь лишь беспомощно разводил руками. Агафья сердилась, считала невестку слабой, избалованной, заставляла вставать с постели.
Однажды утром Лидия с трудом добралась до колыбели.
— Посмотри… — едва слышно прошептала она. — У неё глаза моей матери… И серьги пусть будут её…
Через несколько мгновений она потеряла сознание и больше уже не пришла в себя.
Так Ариадна осталась сиротой. Агафья спрятала серьги как семейную святыню и никому не позволяла даже прикасаться к ним.
Годы шли. Ариадна становилась всё красивее, и однажды её сердце всё же отозвалось. Её избранником стал Андриан — высокий, улыбчивый сын местной портнихи Евлампии. Только его мать с первой встречи невзлюбила зеленоглазую девушку.
— Не к добру она, — твердила Евлампия сыну. — Слишком гордая, слишком уж вертится. С такой покоя не будет.
Поначалу Андриан не слушал мать. Он привык считать Евлампию строгой, но разумной женщиной. Однако с каждым днём её неприязнь к Ариадне становилась всё заметнее. Она уже не просто поглядывала косо — будто заранее вынесла девушке свой приговор.
Ариадна же рядом с Андрианом словно впервые становилась мягче. Её смех делался тише, взгляд дольше задерживался на простых вещах, а внутри появлялось редкое чувство покоя, которого ей всегда не хватало. Но эта хрупкая радость продержалась недолго.
Однажды по селу поползли слухи. Сначала робкие, осторожные, потом всё более злые и ядовитые. Кто-то вспомнил старую историю про немецких солдат, кто-то приплёл бабку, кто-то добавил своё про «чужую кровь». Слова росли, цеплялись друг за друга, обрастали подробностями, пока не превратились в грязную волну, накрывшую Ариадну с головой.