— То, что она пыталась рассказать, не отменяет её поступка.
— Не отменяет.
— Но ведь она боялась, папа.
— Я тоже много раз боялся в своей жизни.
— И всё же она пыталась, — осторожно напомнила дочь.
Пенелопа внимательно посмотрела на меня.
— Но ты даже в самые трудные моменты рассказывал ей правду.
Я снова поднял лист бумаги.
— Она меня любила.
Дочь кивнула.
— И одновременно скрывала от тебя это столько лет.
— И то и другое правда, милая. Только мне сейчас от этого не легче…
— Она меня любила, — повторил я, словно пытался убедить не дочь, а самого себя.
В ту ночь я впервые за долгие годы снял обручальное кольцо.
Положил его рядом с кольцом Ирэн и долго смотрел на два маленьких металлических ободка.
Затем взял нашу свадебную фотографию и повернул рамку изображением к столу.
Я больше не сомневался в чувствах Ирэн.
Но мне было мучительно трудно принять, что её любовь могла существовать рядом с таким огромным обманом.
На следующее утро я перестал искать оправдание поступку жены и начал думать о том, как мне самому жить дальше с открывшейся правдой.
Я по-прежнему не понимал, как любовь могла выдержать тяжесть такой тайны.
Я снова позвонил мистеру Геллеру.
— Ирэн просила вас убедить меня простить её?
— Нет.
— Тогда чего она хотела?
— Чтобы после её смерти вы узнали правду.
Я посмотрел на незаконченное письмо.
И вновь услышал собственный голос, обращённый к адвокату.
— Получается, за шестьдесят лет она выбрала единственный момент, когда я уже не смогу задать ей ни одного вопроса.
— Что теперь будет? — спросил я.
— В юридическом смысле?
— Нет. Я спрашиваю о надписи на её надгробии и обо всём остальном, где требуется моё решение.
Геллер объяснил, что текст на памятнике ещё нуждается в окончательном утверждении.
Когда мы закончили разговор, я добавил:
— Пришлите мне все бумаги, которые я должен подписать. Я больше не хочу обнаруживать неожиданные подробности собственной жизни.
— И что теперь? — словно вновь прозвучал его вопрос.
В тот же день ко мне приехала Пенелопа.
Я протянул дочери письмо матери.
На этот раз не стал забирать его обратно.
Она прочла последний абзац.
«Я не имею права просить тебя простить меня.
Я любила тебя каждый день нашей жизни. Но слишком много из этих дней я одновременно обманывала тебя.
Как же мне хотелось найти в себе мужество рассказать тебе всё, пока я ещё была рядом и могла посмотреть тебе в глаза. Тогда ты сам решил бы, что делать с этой правдой».
«Я любила тебя каждый день…»
Пенелопа медленно опустила страницу.
— Что ты собираешься делать, папа?
— Последние три дня я непрерывно спрашивал себя, кем на самом деле была для меня твоя мать.
— И к какому выводу пришёл?
— Я задавал неправильный вопрос.
Дочь молча ждала продолжения.
— Ты спрашиваешь, что я намерен делать?
— Да.
— Я прекрасно знаю, кем она была. Женщиной, которую я любил. И женщиной, столкнувшейся с проблемой, которую мы могли решить вместе, но вместо этого она позволила страху управлять собой.
— Ты сумеешь принять обе эти стороны?
— Я могу сам решить, как относиться к ним обеим.
Решение, которое я принял
Через несколько дней Пенелопа поехала со мной, чтобы окончательно согласовать надпись на памятнике Ирэн.
В предварительном варианте значилось:
«Любимая жена».
Я вспоминал свои слова:
«Я сам решу, как относиться ко всему этому».
Ранее я уже просил убрать слово «жена».
Теперь снова смотрел на надпись.
— Хочешь, я что-нибудь скажу? — осторожно спросила Пенелопа.
— Нет.
Я подумал о том, как сорок шесть лет назад Ирэн могла просто предложить мне поехать в здание суда. Один день, несколько подписей, неприятное признание, которое наверняка причинило бы боль.
Но мы могли пройти через всё это вместе.
— Папа, может, мне поговорить с ними? — снова спросила дочь.
Вместо того чтобы довериться мне, Ирэн носила свою тайну годами, пока страх признания не стал сильнее неё самой.
— Оставьте надпись, — наконец произнёс я.
Пенелопа удивлённо повернулась.
— Ты уверен?
— Да. Она лгала мне, и я не собираюсь делать вид, будто этого не было. Но я также не позволю одной юридической ошибке перечеркнуть всю нашу жизнь. Закон вправе сказать, кем мы не являлись по документам. Но он не вправе определять, чем были наши шестьдесят лет вместе.
По дороге домой я сказал:
— Твои брат и сестра тоже должны узнать правду.
Я снова подумал о том, как долго Ирэн хранила свой секрет, пока признаться не стало почти невозможно.
— Хочешь, чтобы я присутствовала при разговоре? — спросила Пенелопа.
— Нет, родная. На тебя и без того слишком многое свалилось. Я поговорю с ними сам.
В тот вечер я собственноручно набрал их номера.
Ничего не приукрашивал. Не пытался смягчить историю и не скрывал, что их мать знала правду все последние сорок шесть лет.
Полли долго молчала.
Джоуи наконец спросил:
— Пап, это что-нибудь меняет для нас?