В тот день женщины за большим столом оживлённо спорили о припусках на швы, кто-то принёс домашнее печенье, а у одной из участниц наконец починили стиральную машину, и рассказывала она об этом так подробно и радостно, будто речь шла о свадьбе. О дочери Ольгу Николаевну никто не спрашивал. Да и сама она ничего не рассказывала.
Наверху, на втором этаже, без конца что-то сверлили — у соседей шёл ремонт, который тянулся уже третий месяц.
— Оля, что-то ты сегодня совсем молчаливая, — заметила Валентина Петровна по дороге домой.
— Устала, — ответила она. — Завтра надо в поликлинику сходить за выпиской.
Вероника снова позвонила через пять дней. Ольга Николаевна как раз стояла в прихожей, застёгивала куртку и собиралась выходить в поликлинику.
— Мам, я соскучилась, — сказала дочь. На этот раз её голос звучал уставшим, без привычной торопливости. — Ты можешь просто поговорить со мной? Не вот в этом своём режиме «я никому не мешаю», а нормально, по-человечески.
Ольга Николаевна расстегнула куртку и присела на обувную тумбочку.
— Я тоже соскучилась, — призналась она. — Только теперь не понимаю, как мне с тобой разговаривать, чтобы снова не оказаться лишней.
— Да при чём тут лишней! — почти крикнула Вероника. — Я позвала коллег, а не родственников. С кем бы ты там разговаривала? С начальником моего отдела? С девчонками, которые весь вечер обсуждали свои отчёты?
— А Людмила с кем разговаривала?
Пауза затянулась настолько, что Ольга Николаевна успела подумать, будто связь прервалась.
— Она вместе с Иванкой пришла, — наконец ответила дочь. — Я же не могла им сказать: не приходите.
— А мне смогла.
Ольга Николаевна услышала, как Вероника тяжело сглотнула. И вдруг ей стало жалко — не себя, а дочь.
— Вероника, послушай меня. Я никогда не делала тебя единственным смыслом своей жизни. У меня была работа, подруги, свои занятия. Но ты у меня одна. Твой отец ушёл ещё до того, как ты пошла в первый класс, мои родители давно умерли. И когда ты говоришь: «ты не впишешься», я слышу не про кафе. Мне слышится совсем другое — будто я уже не вписываюсь в твою жизнь.
— Я совсем не это имела в виду.
— Я тебе верю. Но слова уже прозвучали. Я не могу сделать так, словно никогда их не слышала.
Попрощались они спокойно. Ольга Николаевна всё-таки дошла до парка и купила себе в киоске горячий кофе, хотя с утра решила, что сегодня обойдётся без него.
В пятницу Вероника приехала без предупреждения.
В руках у неё был бумажный пакет с прорезанными ручками. Она сняла обувь и поставила ботинки носками к двери — привычка, сохранившаяся ещё с девятого класса. Ольга Николаевна узнала бы её из тысячи других мелочей.
— Держи, — сказала дочь. — Это торт. И только не говори, что ты теперь не ешь сладкое. На юбилее был похожий, и я сразу тебя вспомнила.
В коробке оказался медовик. Покупной, с идеально ровными коржами и маленькой кремовой розочкой сбоку. Ольга Николаевна поблагодарила дочь и открыла холодильник, чтобы убрать коробку.
На верхней полке по-прежнему стоял её собственный медовик. Уже две недели. Крем по краям потемнел, коржи подсохли и покрылись сухой корочкой, а ягода, которой она украсила середину, сморщилась.
Вероника стояла позади и всё увидела.
— Мам, — произнесла она каким-то непривычным голосом, — а это что?
— Это твой, — ответила Ольга Николаевна, не поворачиваясь. — Я испекла его в субботу. По привычке.
Она закрыла холодильник и несколько секунд просто стояла, держась рукой за дверцу.
Когда повернулась, Вероника уже сидела на табурете, закрыв лицо ладонями. Плечи её мелко вздрагивали — беззвучно и тихо, как плачут взрослые люди, которым одновременно больно и стыдно.
Ольга Николаевна подошла и положила ладонь дочери на голову. Волосы оказались немного жёстче, чем она помнила, и слегка пахли лаком.
— Ну всё, хватит, — сказала она. — Хватит, Вероника. Я же не умерла.
— Я не знала, что ты до сих пор печёшь, — проговорила дочь сквозь ладони. — Я думала… я почему-то думала, что ты уже давно перестала.
— Я каждый год пеку.
— А я каждый год не приезжаю.
На это Ольга Николаевна ничего не сказала. Только поставила чайник и достала две чашки.
В тот вечер они просидели вместе почти до половины двенадцатого.
Вероника рассказывала, что присматривает квартиру поближе к работе, потому что из её района каждое утро почти невозможно выехать; что на юбилей ей подарили сертификат в салон красоты, но она, скорее всего, никогда им не воспользуется, потому что постоянно нет времени; что больше всего её тронула не шумная компания и даже не подарки, а момент, когда одна тихая девушка из бухгалтерии вдруг встала и сказала о ней несколько простых слов — без красивого тоста и заготовленных фраз.
Ольга Николаевна слушала. Не задавала лишних вопросов. Один раз, по старой учительской привычке, поправила дочери ударение в одном слове, и обе рассмеялись, потому что всё это оказалось настолько знакомым, что даже стало немного грустно.