Потом Вероника собралась домой. Вызвала такси, вышла в подъезд, но почему-то долго не уходила.
— Я завтра тебе позвоню, — сказала она, стоя возле лифта. — Только трубку возьми.
— Возьму.
Ольга Николаевна вернулась на кухню. Старый медовик достала из холодильника и выбросила целиком — вместе с тарелкой. Покупной оставила. И даже съела один кусок прямо стоя, доставая его из коробки. На вкус он оказался вполне ничего. Только слишком сладкий.
После этого она решила менять не дочь, а собственное отношение.
Перестала сидеть и ждать, кто позвонит первым. Установила для себя простое правило: раз в четыре-пять дней звонить Веронике самой. Спросить о здоровье, узнать, как работа, и не затягивать разговор, если человек занят. Оказалось, что так гораздо спокойнее.
Вероника отвечала охотно, а иногда сама не спешила заканчивать разговор — рассказывала, что в офисе внезапно перестали работать пропуска, что она наконец купила нормальный фен взамен старого, который гудел почти как трактор.
О юбилее больше почти не говорили. Хотя один раз всё-таки вспомнили — когда Ольга Николаевна рассказала, что когда-то праздновать сорокалетие считалось плохой приметой, и её собственная бабушка Люба в этот день вообще никого не пускала в дом.
— Может, и правда в этом что-то есть, — сказала Вероника по телефону. — А то у меня этот юбилей какой-то совсем… кривой получился.
Первый снег выпал в самом начале декабря, в воскресенье. Снег сразу пошёл мокрый и тяжёлый, лип к веткам крупными комьями.
Около десяти утра раздался звонок в дверь. Ольга Николаевна открыла — на пороге стояла Вероника, в шапке, с мокрыми от снега плечами и пакетом в руке. Внутри лежала литровая банка мёда, купленная, судя по наклейке, на Центральном рынке.
— Научи меня, — сказала дочь прямо с порога. — Я вообще не знаю, сколько там должно быть коржей и почему у тебя они всегда тонкие, а у меня наверняка получатся как подошвы. Научи, мам.
Тесто они замешивали вдвоём. Вероника всё делала слишком торопливо, раскатывала коржи неровно, а третий и вовсе слегка подгорел с края. Ольга Николаевна отломила тёмную хрустящую часть, сдула с неё муку и протянула дочери.
— Держи. Ты же в детстве именно эти кусочки больше всего любила.
Вероника взяла корочку и съела её стоя, совсем как в шесть лет. А потом, всё ещё жуя, посмотрела в окно, за которым продолжал валить снег, и сказала:
— Я в марте возьму три дня отпуска. Давай куда-нибудь съездим. В Карпаты, например. Или куда ты сама захочешь. Будешь моей соседкой по номеру.
— Я подумаю, — ответила Ольга Николаевна.
Думала она ровно полминуты. Но сразу сказать «да» всё равно не смогла — вовсе не потому, что не хотела ехать. Просто внутри ещё оставалось что-то болезненное и не до конца отпущенное. Ведь знать, что ты кому-то нужен, и действительно ощущать это — совсем не одно и то же. Первое приходит вместе со словами. А второе появляется намного позже. И заранее никогда не знаешь, появится ли вообще.
Медовик в тот день получился немного кривым. Они разрезали его сразу, даже не дождавшись, пока коржи как следует пропитаются кремом, и ели ещё тёплым, хотя по всем правилам так делать было нельзя.
Обе сказали, что получилось очень вкусно.