Конверт сох на батарее почти целый час. Павел дважды подходил к нему и переворачивал, словно блин на сковородке, чтобы бумага не покоробилась и не пошла волнами. Чернила на лицевой стороне немного растеклись, однако крупные неровные буквы всё ещё можно было разобрать: «Святому Николаю. От Тимки».
— Ты над ним трясёшься так, будто это твоё собственное письмо, — с улыбкой заметила Иванна из кухни.
— Я обещал, — ответил Павел. — А обещание я дал ребёнку.
В тот вечер он решил возвращаться с работы пешком, хотя до остановки маршрутки было гораздо ближе. Выпал первый настоящий снег — влажный, липкий и белоснежный. Под подошвами ботинок он поскрипывал точно так же, как тридцать лет назад. Павел вдруг вспомнил мокрые варежки, которые мама развешивала сушиться на батарее, старые санки с верёвкой вместо ручки и удивительное детское ощущение, будто впереди ещё бесконечно долгая зима.
Возле сквера, на лавочке под фонарём, сидел мальчик. Куртка явно была куплена на вырост, а шапка с помпоном съехала набок. Он тёр глаза рукавом так усердно, словно пытался стереть вместе со слезами и мокрые дорожки на щеках.
Павел остановился.
— Эй, малыш, ты потерялся? Где твоя мама?
Мальчик громко шмыгнул носом и отрицательно покачал головой.
— Я письмо потерял. Святому Николаю. Нёс его в кармане, хотел на почте в ящик бросить, а в кармане дырка.
Он вывернул карман наружу. Дырка и правда оказалась внушительной — такой, что в неё без труда проходил палец.
— А мама знает про письмо?
— Нет. Это секрет. Если мама узнает, тогда это уже будет не чудо.
Логика казалась безупречной, и Павел решил не спорить. На улице уже быстро темнело, а вдоль аллеи один за другим вспыхивали фонари.
— Давай договоримся. Ты сейчас идёшь домой, потому что мама наверняка волнуется. А я пройду по твоему маршруту и попробую поискать письмо. Если найду — сам его отправлю.
— Правда-правда?
— Правда-правда. И запомни ещё кое-что. Святой Николай знает, что дети ему пишут. Даже если письмо где-нибудь задержится, он всё равно про тебя не забудет.
Мальчик немного подумал, затем с очень взрослой серьёзностью кивнул и пошёл прочь, то и дело оборачиваясь через плечо.
Павел включил фонарик на телефоне и медленно двинулся вдоль бордюра. Его сыну Данилке было четыре года, поэтому письма Николаю пока писала за него Иванна. Данилка диктовал свои желания, а внизу обязательно старательно рисовал машинку. Когда-нибудь и он будет сидеть над листом бумаги, высунув от старания язык, и доверять ему самое важное. От этой мысли Павлу захотелось искать ещё внимательнее.
Минут двадцать он ходил взад-вперёд, и прохожие уже начали посматривать на него с любопытством. И вдруг возле кофейного киоска, в свежем сугробе, он заметил что-то белое. Из-под снега торчал уголок конверта.
Когда Данилка наконец уснул, крепко прижав к себе любимую игрушку, Павел положил подсохший конверт на стол.
— Вообще-то чужие письма читать нехорошо, — заметила Иванна, хотя уже потянулась за ножницами.
— А как ещё понять, о чём он просил?
Она осторожно срезала край конверта. Внутри оказался листок из школьной тетради в клетку, сложенный вчетверо. Павел развернул его и начал читать вслух.
«Дорогой Святой Николай! Это Тимка. Я живу на улице Садовой, дом 17, квартира 9. Мне девять лет, я учусь в третьем классе и играю в футбол на воротах, потому что я самый смелый.
Я живу с мамой Еленой и бабушкой Ниной. Квартира бабушки маленькая — всего одна комната и кухня. Мы с мамой спим на раскладном диване, а бабушка на кресле. Но мне нравится, потому что дома тепло и мы все рядом.
Раньше мы жили с папой в другом городе. Потом папа от нас ушёл, и мы приехали к бабушке. Мама тогда долго плакала, а я делал вид, будто сплю.
Николай, пожалуйста, помоги маме найти хорошую работу. Сейчас она моет подъезды, а у неё болит спина, и вечером она ходит вот так (рядом был нарисован маленький согнувшийся человечек). А ещё маме нужна новая одежда, потому что красивое платье у неё только одно, да и то уже зашито под мышкой. Мама у меня высокая и самая красивая.
Бабушке, пожалуйста, принеси тёплый халат, потому что она говорит, что у неё мёрзнут кости. И тёплые тапочки, потому что пол у нас холодный. Бабушка маленькая, она мне уже почти по плечо.
А мне, если что-нибудь останется, принеси ёлку. Можно небольшую, главное, чтобы с огоньками.
Я буду слушаться. Тимка».
Павел замолчал. Иванна смотрела в окно, где в тёмном стекле отражалась их освещённая кухня.
— Надо же, — наконец произнесла она. — Себе попросил только ёлку. Да ещё и написал: «если что-нибудь останется».
— Платье зашито под мышкой, — тихо повторил Павел. — Он заметил это, понимаешь? В девять лет.
Иванна некоторое время молчала, а потом заговорила непривычно тихо:
— Меня мама тоже растила одна. Помню, один год у нас совсем не было денег на ёлку. Тогда она принесла с улицы несколько сосновых веток, поставила их в трёхлитровую банку и украсила фантиками от конфет. Я в тот вечер чувствовала себя самым счастливым ребёнком во всём подъезде. А она, наверное, потом плакала на кухне — так же, как Тимкина мама.