Петрик точно знал, где нужно копать

Вера осторожно взяла верхнюю фотографию. Посмотрела на неё и надолго замолчала.

На старом снимке у реки стояла молодая девушка в светлом платье в горошек. Длинная коса была перекинута через плечо. Девушка весело смеялась, чуть прищурив глаза от яркого солнца.

Вера узнала эту улыбку мгновенно. Узнала и косу, которую привыкла видеть уже совершенно седой. Даже ткань платья показалась до боли знакомой: позднее мама перешила его на маленький фартучек для дочери.

— Это же моя мама, — наконец выговорила Вера. — Совсем молоденькая. Наверное, лет восемнадцать ей здесь.

Рядом с девушкой стоял высокий юноша в вышитой рубашке. Непослушный чуб торчал вверх, руки были небрежно спрятаны в карманы. Только вот на фотографа он совершенно не смотрел. Его взгляд был прикован к девушке рядом.

Этого молодого человека Вера никогда прежде не видела. И мама ни разу о нём не упоминала.

Она уже собиралась поделиться своим удивлением с Тамарой, но вдруг услышала рядом сдавленный возглас.

Соседка держала в руках найденный конверт. На пожелтевшей бумаге аккуратным, старательно выведенным почерком значилось:

«Петру Ковальчуку. Передать лично в руки».

— Это же папа, — едва слышно прошептала Тамара. — Вера… Это ведь мой отец.


Они устроились на старой скамейке у общего забора. Именно на той, где по вечерам так любил отдыхать Тамарин отец.

И только сейчас Вера вспомнила одну странную подробность: мужчина всегда садился лицом к их двору. Раньше она считала, что оттуда просто удобнее любоваться закатным солнцем.

Серебряный медальон открылся удивительно легко. Внутри не оказалось ни фотографии, ни пряди волос, как это часто бывало в подобных украшениях. Только две аккуратно выгравированные буквы — «Г» и «П». Под ними стояла дата: 1961 год.

— Ганна и Пётр, — задумчиво произнесла Вера. — Мою маму ведь Ганной звали.

— Я прекрасно помню имя твоей матери, — тихонько отозвалась Тамара. — Она меня когда-то вареники лепить учила, когда моя мама на рынок уезжала.

Конверт оказался незапечатанным. Внутри лежал единственный листочек в клетку, аккуратно вырванный из обычной школьной тетради.

Читать взялась Тамара. Вера оставила очки дома, а сил подниматься и идти за ними сейчас совершенно не было.

«Петрусь, мой дорогой.

Я очень долго размышляла, как передать тебе это письмо. А потом поняла, что так и не решусь его отдать. Ведь стоит тебе прочитать написанное, ты непременно придёшь ко мне. И тогда твой отец и мой снова начнут ругаться из-за проклятого межевого колышка. Только на этот раз они, наверное, рассорятся окончательно.

Мой папа твёрдо заявил, что никто из его семьи не станет жениться или выходить замуж за человека по ту сторону забора. Твой отец сказал практически то же самое. А я не могу ослушаться папу, Петрусь. Ты ведь прекрасно знаешь мой характер.

Медальон, который ты подарил мне на Купальскую ночь, я оставлю здесь. Носить его теперь не смогу, но и вернуть тебе у меня не хватит духу. Наши фотографии тоже спрячу.

А сверху посажу пион, который ты принёс мне из сада своей бабушки. Если цветок приживётся, значит, наша любовь всё-таки была не напрасной.

Очень хочу, чтобы ты был счастлив. И если сумеешь, оставайся жить неподалёку. Мне будет спокойнее от одной мысли, что ты где-то совсем рядом, за нашим забором.

Кто знает, может быть, когда-нибудь наши дети будут смеяться над тем, что мы с тобой не смогли стать одной семьёй из-за жалкого клочка земли шириной всего с ладонь.

Пусть хотя бы они никогда не ссорятся из-за подобных пустяков.

Твоя Ганя».

Закончив читать, Тамара медленно опустила листок себе на колени.

Некоторое время обе женщины сидели совершенно неподвижно. Ни одна не решалась нарушить молчание.

Со двора Веры раздалось громкое кукареканье. Петух, как обычно, выбрал для своего выступления самое неподходящее время. Но сегодня на него почему-то никто даже не рассердился.

— Клочок земли шириной с ладонь, — задумчиво повторила Вера. — Тамара, так ведь ты этот самый клочок каждую весну рулеткой перемеряешь.

— А ты каждый год обвиняешь меня в том, что я по ночам передвигаю границу, — ответила Тамара и неожиданно улыбнулась сквозь слёзы. — Тридцать два года, Вера. Представляешь? Целых тридцать два года мы с тобой спорим и пытаемся доказать друг другу свою правоту. А ведь они из-за той же самой земли…

Договорить она не смогла. Вера вдруг придвинулась ближе и неловко обняла соседку за плечи. За столько лет они ни разу так не обнимались, поэтому жест получился немного неуклюжим.

Но Тамара не отстранилась.

— А знаешь, что мой папа говорил каждую весну? — спросила она, вытирая глаза рукавом цветастого халата. — Утверждал, что самые красивые пионы во всей деревне растут у Ганны. А я всегда думала, что он так нарочно поддразнивает маму. У неё-то пионы почему-то никак не хотели приживаться.

Вера неожиданно поднялась со скамейки.

— Подожди меня здесь.

Она почти бегом направилась за сарай.