Картонную табличку на шее собаки Валентина Петровна заметила далеко не сразу. Первым делом её внимание привлекли щенки.
Четыре пушистых комочка нежно-кремового цвета копошились в банановой коробке, то и дело пытаясь перебраться через её бортики. Коробка стояла на прилавке в дальнем конце рыночного ряда, где по субботам в Звенигородке торговали курами, кроликами и прочей живностью. Рядом, переминаясь с ноги на ногу от холода, стояла молодая женщина в розовой вязаной шапочке.
— Мать у них шпиц, — сразу призналась она, заметив, как Валентина Петровна склонилась над коробкой. — А отец — соседский пёс. Но красивый, можете не сомневаться. Вырастут примерно по колено, не выше.
— А чего это вы так откровенно рассказываете? — с улыбкой поинтересовалась Валентина Петровна.
— Да потому что в прошлый раз одна покупательница вернулась и устроила скандал. Мол, обещали породистого щенка, а выросла чуть ли не корова. Продавала не я, а выслушивать пришлось мне. Вот этого возьмите, с белой грудкой. Он самый тихий из всех. Три с половиной тысячи.
Валентина Петровна расстегнула куртку. Во внутреннем кармане, приколотый английской булавкой, лежал небольшой конверт. В нём находились четыре тысячи гривен, которые она понемногу откладывала из пенсии целых полгода. Деньги предназначались на щенка для любимого внука.
В июне Матвейке должно было исполниться девять лет. О собаке он мечтал едва ли не с того времени, когда впервые научился произносить само слово «собака». Но в Киеве её сын Роман вместе с женой Екатериной снимали квартиру, а хозяйка жилья ещё при заселении категорически предупредила: никаких домашних животных.
Поэтому, когда Роман позвонил и попросил принять Матвейку на всё лето, Валентина Петровна решила, что теперь мечта мальчика наконец исполнится. Собака останется жить у неё, в деревне, а внук приедет и обнаружит, что его уже ждёт четвероногий друг.
Она как раз принялась отстёгивать булавку, когда за спиной послышался незнакомый голос.
— Вы не обращайте внимания, что морда у него седая. Он ещё крепкий, поверьте.
У самого забора на складном рыбацком стульчике расположился пожилой мужчина. На нём была старая ватная куртка и шапка-ушанка, у которой одно ухо свисало вниз. Возле его ног, на сложенном вдвое байковом одеяле, лежала большая собака.
Пёс был светло-серым, с массивными лапами и широким лбом. Вся морда побелела от возраста, словно кто-то щедро припорошил её мукой. На шее болталась картонная табличка, привязанная обычной верёвкой. Крупные буквы, написанные синей шариковой ручкой и дважды обведённые для заметности, складывались в короткое объявление:
«Отдам в добрые руки. Кличка Дунай. 11 лет. Всё понимает».
Пёс совершенно не интересовался прохожими. Его взгляд был прикован исключительно к хозяину. Он смотрел на старика неотрывно, будто опасался, что стоит хотя бы на мгновение отвернуться — и тот исчезнет.
— Он совсем не кусачий, — поспешил добавить мужчина, хотя Валентина Петровна ни о чём его не спрашивала. — За одиннадцать лет ни одного человека зубами не тронул. Даже почтальоншу. А ведь вы знаете, как собаки почтальонов не любят.
— Ещё бы мне не знать, — ответила Валентина Петровна. — Я сама сорок лет почту разносила.
Старик впервые внимательно посмотрел на неё. Глаза у него были бледно-голубыми, выцветшими от времени, с красноватыми прожилками, проступившими от холодного ветра.
— Вот оно как! Значит, вы нашего брата, собачников, хорошо знаете.
— И хозяев знаю, и питомцев их тоже. За четыре десятка лет меня только две собаки укусили. И обе мелкие.
Мужчина рассмеялся, тут же закашлялся и отмахнулся рукой. Услышав кашель, пёс немедленно поднялся с одеяла. Поднимался он тяжело: сначала опёрся на передние лапы, потом с заметным усилием выпрямил задние. Подошёл к хозяину и осторожно положил свою большую голову ему на колено.
— Лежи, лежи, дружище, — ласково проговорил старик, поглаживая собаку. — Ничего со мной не случилось. Живой ещё.
Мужчину звали Григорием Афанасьевичем. О своей беде он рассказывал короткими, скупыми фразами, словно ему было неловко посвящать чужого человека в собственные неприятности.
Здоровье уже не позволяло самостоятельно справляться с хозяйством. Ноги плохо слушались, сил содержать дом больше не оставалось. Дочь Людмила забирала его к себе, в Винницу, в квартиру на девятом этаже. Дом уже продали, новые владельцы должны были въехать в апреле. А зять терпеть не мог собак. К тому же лифт в их многоэтажке ломался через день.
— С восьми утра мы тут сидим, — тихо произнёс Григорий Афанасьевич. — Народ подходит, смотрит, гладит его. А забирают всё равно вон тех малышей.
Он слегка кивнул в сторону коробки со щенками.
Мимо проходила женщина с большой сумкой, доверху набитой капустой. Прочитав объявление на собачьей шее, она громко сказала своей спутнице, нисколько не заботясь о том, услышит ли её старик:
— Да кому такой нужен? Ему ведь максимум год или два осталось, не больше.