Пусть улов выходил скромный. Они ведь приходили туда вовсе не за рыбой. Их тянула тишина темной воды, украшенной по краям белыми кувшинками.
Там хорошо разговаривалось неспешно, под птичьи голоса. Там мысли становились ровнее, а душа — спокойнее.
Фроське тоже нравилось на безымянном озере. Она ложилась в траву, слушала, как перекликаются лягушки, и думала о чем-то своем, собачьем.
— Пенсионерская у нас компания! — как-то пошутил Петрович. — Два мужика за шестьдесят да старая псинка. Можно скоро собственный пляж открывать: песок-то уже со всех троих сыплется!
Кузьмич сначала рассмеялся, а потом глянул на седеющую собачью морду и вдруг помрачнел:
— Слушай, а Фроська-то, если по-собачьи считать, нас старше будет. Бабка она у меня уже. А ну как на радугу уйдет? Я без нее как?
— Чего ты заранее себя хоронишь? Какая еще радуга? Поживет твоя Фроська, куда она денется!
— Дай-то бог, — тихо сказал Кузьмич.
Но бог не дал…
Закончилось очередное лето, вслед за ним ушла осень, а после осени ушла и Фроська. Тихо, во сне. Старость передала ее поводок в костлявую руку смерти.
Кузьмича будто одним ударом выбили изнутри. Почернел он, замкнулся, погас. К Петровичу в гости заходить перестал, на Новый год в садоводство с ним не поехал. Много лет подряд они встречали праздник на даче, а тут — отказался.
Да и весной сказал:
— Да ну ее, эту дачу. Что я там забыл?
Сначала Петрович надеялся, что все пройдет. Переболит у Кузьмича. Время хоть как-то зашьет дыру. Потом начал тревожиться всерьез: как тут не тревожиться? Друг вроде живой, а желаний у него — как у покойника.
Он только как ни пытался его растормошить… Заходил в гости, звал гулять, заводил разговоры, рассказывал анекдоты. Все без толку. Один раз даже осторожно предложил снова взять собаку.
Кузьмич посмотрел на него так, будто тот лишился ума:
— Нет на земле второй такой собаки, как Фроська. Понимаешь ты это или нет?
Петрович понимал. Но что делать — не знал. Кузьмич чах на глазах, и Петровичу самому становилось тяжело. Не просто тяжело — было ощущение, что привычный мир вдруг накренился и вот-вот рухнет. А чем его подпереть — непонятно.
Но, к счастью, Петрович был женат!
Ольга собак не любила. Не то чтобы ненавидела их злой, лютой ненавистью, но и особой нежности не испытывала. В дом бы точно не позвала. Петрович это прекрасно знал, а Кузьмич — тем более. Сколько стычек у них было из-за Фроськи — и не сосчитать.
И того, что произошло той весной, от Ольги не ожидал никто. Но обо всем по порядку…
Май неторопливо красил деревья свежей зеленью, будил первоцветы и прогревал землю. В воскресный вечер Петрович вез жену с дачи домой. Ехали вдвоем, молча. И эта тишина была непривычной, неправильной и какой-то печальной.
Петрович молча держал руль, Ольга смотрела в окно. Вдруг она сказала:
— Притормози.
Петрович послушно сбавил скорость.
— Что там?
— Вон посмотри, кто у обочины стоит, будто голосует!
Он наклонился, выглянул через окно и даже присвистнул.
— Фроська! Ну вылитая Фроська, только молодая, тощая и вся грязная. И левое ухо вроде на кончике сломано. У Кузьмичевой оба уха торчком были.
Ольга открыла дверцу.
— Ты куда собралась? — удивился Петрович.
Собака не отпрянула, подошла ближе, ткнулась носом в Ольгину ногу и застыла.
— Заберем с собой! — решила Ольга.
— Ты же собак терпеть не можешь! — не поверил Петрович.
— Я — нет. А твой друг — любит. И мне уже больно на вас двоих смотреть: один погибает, второй скисает. Хватит. Надо же что-то делать.
Петрович потер подбородок.
— Мысль, конечно, неплохая… Только боюсь, Кузьмич с новой псиной даже знакомиться не захочет.
— С этой захочет. Я твоего Кузьмича тоже не первый год знаю.
— А если все-таки нет? Тогда что будем делать?
Ольга задумалась всего на миг:
— В приют пристроим. В любом случае лучше, чем ей по дороге болтаться. Посмотри, какая худая. Я, может, и не собачница, но живую душу мне жалко.
Петрович вдруг почувствовал, что глаза защипало. Наверное, пыль попала…
Он вышел из машины. В багажнике, кажется, лежало старое одеяло. Нужно было застелить заднее сиденье. Ольга ведь начнет ругаться, если собака все перепачкает.
Кузьмич проводил воскресный вечер без всякого смысла. Как и много вечеров до этого. Сидел перед телевизором, уставившись в экран. Диктор что-то бубнил, но Кузьмич ничего не слышал — мысли его бродили где-то далеко.
Мысли были тяжелые…
Из этого мрачного оцепенения его вытащил настойчивый звонок в дверь. На пороге стоял Петрович — взволнованный, сияющий, словно мальчишка, которому подарили новенький велосипед.
Кузьмич нахмурился:
— Чего звонишь так? Пожар, что ли?
— Да нет. Тебя тут кое-кто ждет.
— Ты выпил, что ли? Где ждет? Кто ждет?
— Ничего я не пил! — обиделся Петрович. — Я же не пьющий. Дама тебя ждет. Правда, слегка промахнулась адресом и к нам зашла, но она точно к тебе.
Он заметил, как где-то в самой глубине Кузьмичевых глаз мелькнуло любопытство. И это уже было хорошо.