— Папа, — выдохнула она ему в грудь, — папа, она не дышит. Она совсем не дышит. Она просто лежит. Я её звала, звала, а она не отвечает. Почему она не отвечает?
Он обнял её своими большими, неуклюжими руками, которые всегда плохо умели показывать нежность. Обнял — и сам заплакал. Без звука, только скулы дрожали, а редкие слёзы падали Алисе на макушку. Они стояли посреди коридора, прижавшись друг к другу, а тётя Вера, вытирая глаза фартуком, тихо вышла и осторожно прикрыла дверь.
После похорон Алиса почти месяц не выходила из своей комнаты. То есть телом она, конечно, выходила: попить воды, сходить в ванную, иногда что-то съесть. Но душой она застряла в той мартовской среде, когда мир внезапно стал серым и пустым. Она лежала на кровати, глядя в одну точку на потолке, или сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела, как во дворе дети играют в догонялки. Смотрела с таким холодным, отстранённым интересом, будто наблюдала за жизнью на другой планете. Её собственная жизнь остановилась где-то у входной двери.
Антон каждый вечер подходил к её комнате. Он не стучал — боялся испугать или потревожить. Просто стоял за дверью, прижимался лбом к окрашенному дереву и молчал. Иногда всё же начинал говорить:
— Алис, я суп сварил. Ты хоть немного поешь, ладно?
Ответа не было.
— Алис, может, прогуляемся?
Снова тишина.
— Доченька, — тогда говорил он совсем тихо, почти шёпотом, — только не думай, что ты одна. Я рядом. Я никуда не уйду. Ты моя девочка. Слышишь? Моя.
Иногда из-за двери доносились приглушённые всхлипы. Тогда Антон замирал, боясь даже дышать, и стоял так, пока в комнате снова не становилось тихо.
Так тянулось почти год. Человек со стороны мог бы сказать, что девочке нужен психолог, возможно, лекарства, а этот огромный, растерянный мужчина просто не знает, как ей помочь. Но он делал всё, что мог. Каждый день оставлял ей еду на кухне — свежую, горячую, хотя сам почти не ел. Стирал её вещи и складывал аккуратными стопками на стуле. Он убрал из квартиры многое из того, что напоминало Алисе о матери. Не потому, что хотел забыть. Просто каждое полотенце на крючке, каждая чашка в шкафу, даже мамина расчёска на трюмо заставляли девочку снова рыдать в подушку.
А ещё каждый вечер он включал ночник. Тот самый, рядом с драконом, которого они когда-то вместе нарисовали. Дракон выцвел, краска потрескалась, свет ночника уже был не таким ярким, но зелёное чудовище всё ещё смотрело на дверь Алисы добрыми, чуть косыми глазами.
Однажды ночью Алиса вышла из комнаты. Антон не спал. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в тёмное окно. Девочка вошла босиком, в старой маминой футболке, которая почти доставала ей до колен, и сказала:
— Я есть хочу.
Он посмотрел на неё и мгновенно вскочил.
— Сейчас! — засуетился он, бросаясь на кухню и открывая холодильник. — Сейчас, сейчас… Картошку хочешь? Сделаю картошку с мясом. Ты её любишь. Всегда любила. Мама… — он запнулся, тяжело сглотнул, но всё же договорил: — Мама такую готовила.
— Пап, — сказала Алиса.
Это короткое, привычное слово прозвучало для него как музыка, потому что за весь прошедший год она ни разу его так не назвала.
— Пап, ты меня не бросишь?
Антон выпрямился, поставил кастрюлю на плиту, подошёл к ней и опустился на корточки. Глаза у него были красные от бессонницы, щека покрыта щетиной, но в этот миг он выглядел человеком, который готов перевернуть весь мир, если потребуется.
— Послушай меня внимательно, — сказал он очень серьёзно, взяв её за плечи. — Ты моя дочь. Я усыновил тебя несколько лет назад, и это не просто документ. Я сам тебя выбрал. Понимаешь? Сам. И я не бросаю тех, кого выбрал. Никогда. Ты поняла?
Алиса кивнула, уткнулась ему в плечо, и они так сидели, пока картошка на плите не начала подгорать.
К шестнадцати годам Алиса уже стала обычным подростком. Ходила в школу, дружила с девчонками, спорила с учительницей литературы о «Войне и мире», красила волосы в рыжий и однажды даже привела домой мальчика. Тот оказался удивительно нахальным и начал в открытую рассматривать Антона Сергеевича, словно перед ним стоял музейный экспонат. Отчим тогда вывел его за дверь, произнеся всего одну фразу: «Я тебя не знаю, так что извини — до свидания». Алиса сначала обиделась и три дня с ним не разговаривала, но потом сама признала: парень и правда был дураком, а папа оказался прав.
Когда Алисе было семнадцать, Антон Сергеевич пришёл к ней вечером в комнату. Она готовилась к последнему звонку. Он стоял в дверях, переминался с ноги на ногу, мял в руках какой-то листок и выглядел так, будто собирался сообщить о конце света.
— Алис, — начал он, кашлянул и попробовал снова: — Алис, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно.
— Пап, ты меня пугаешь, — она отложила тетрадь. — Что случилось? Ты заболел? Со здоровьем что-то?