— Что? — хрипло спросил Антон. — Что произошло?
Врач поднял на него усталый взгляд и ничего не сказал. Только медленно покачал головой. Слова уже были лишними.
Увидев отчима, Алиса бросилась к нему, вцепилась в его куртку и снова зарыдала — теперь уже по-детски, беспомощно, как плачут совсем маленькие дети, у которых отняли самое дорогое.
— Папа, — выдохнула она ему в грудь, — папа, она не дышит, совсем не дышит, она просто лежит, я её звала, звала, а она молчит, почему она не отвечает?
Он обнял её своими большими, неловкими руками, которые плохо умели показывать нежность. Обнял и сам заплакал. Плакал молча, только скулы дрожали, а редкие слёзы падали Алисе на волосы. Они так и стояли посреди коридора, прижавшись друг к другу, а тётя Вера, вытирая глаза краем фартука, тихонько вышла и прикрыла за собой дверь.
После похорон почти месяц Алиса не выходила из своей комнаты. То есть физически, конечно, выходила: пила воду, ходила в туалет, иногда что-то ела. Но внутри она будто осталась там, в той мартовской среде, когда весь мир неожиданно потерял краски. Она лежала на кровати, глядя в одну точку на потолке, или сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела, как во дворе другие дети бегают друг за другом. Смотрела с отстранённым, почти чужим интересом, словно наблюдала за жизнью на другой планете. Её собственная жизнь остановилась где-то у входной двери.
Антон каждый вечер подходил к её комнате. Он не стучал — боялся испугать или потревожить. Просто стоял с другой стороны, прислоняясь лбом к холодной покрашенной двери, и молчал. Иногда начинал говорить:
— Алис, я суп сварил. Может, хоть немного поешь?
Ответа не было.
— Алис, может, выйдем прогуляемся?
Снова тишина.
— Доченька, — произносил он тогда почти шёпотом, очень тихо, — только не думай, что ты одна. Я рядом. Я никуда не уйду. Ты моя девочка. Слышишь? Моя.
Иногда за дверью слышалось приглушённое всхлипывание. Тогда Антон замирал, боясь даже дышать, и стоял так до тех пор, пока с той стороны снова не становилось тихо.
Так прошло почти год. Со стороны кто-то мог бы сказать, что девочке нужен психолог, возможно, лекарства, а этот большой, растерянный мужчина просто не понимает, как правильно ей помочь. Но он делал всё, что умел. Оставлял ей еду на кухне. Каждый день свежую, хотя сам почти не ел. Стирал её вещи и складывал аккуратными стопками на стуле. Убирал из квартиры всё, что слишком сильно напоминало о маме. Не потому, что хотел забыть её, а потому, что любое полотенце на крючке, любая кружка в шкафу, даже расчёска на трюмо заставляли Алису снова рыдать в подушку.
И ещё каждый вечер он включал ночник. Тот самый — с драконом, которого они когда-то вместе придумали. Дракон уже поблёк, краска местами потрескалась, свет стал слабее, чем раньше, но зелёный монстр всё равно смотрел в сторону Алисиной двери своими добрыми, чуть косыми глазами.
Однажды ночью Алиса вышла из комнаты. Антон не спал. Он сидел, ссутулившись, и смотрел в тёмное окно. Девочка вошла босиком, в старой маминой футболке, которая почти доставала ей до колен, и тихо сказала:
— Я есть хочу.
Он посмотрел на неё и тут же вскочил.
— Сейчас! — заторопился он, бросаясь к кухне и открывая холодильник. — Сейчас, сейчас… Картошку хочешь? Я сделаю картошку с мясом. Ты же любишь картошку с мясом, всегда любила, мама… — он сбился, сглотнул и всё-таки закончил: — Мама такую же готовила.
— Пап, — сказала Алиса.
И это простое слово, такое привычное когда-то, прозвучало для него как музыка, потому что почти год она ни разу так его не называла.
— Пап, а ты меня не бросишь?
Антон выпрямился, поставил кастрюлю на плиту, подошёл к Алисе и опустился перед ней на корточки. Глаза у него были красные от бессонницы, щека заросла щетиной, но в этот момент он выглядел человеком, который ради неё готов выдержать что угодно.
— Послушай меня, — сказал он серьёзно, положив ладони ей на плечи. — Ты моя дочь. Я усыновил тебя несколько лет назад, и это не просто бумага. Я сам тебя выбрал. Понимаешь? Сам. А я не бросаю тех, кого выбрал. Никогда. Ты меня поняла?
Алиса кивнула, уткнулась лицом ему в плечо, и они так просидели, пока картошка не начала пригорать.
К шестнадцати годам Алиса стала обычным подростком. Ходила в школу, общалась с подругами, спорила с учительницей литературы о «Войне и мире», перекрасила волосы в рыжий и однажды даже привела домой мальчика. Тот оказался слишком уж самоуверенным и принялся откровенно разглядывать Антона Сергеевича, будто перед ним был музейный экспонат. Отчим тогда вывел его за дверь, сказав всего одну фразу: «Я тебя не знаю, так что извини, до свидания». Алиса сначала страшно разозлилась и три дня с ним не разговаривала, но потом сама признала: мальчик действительно был дураком, а папа, как обычно, оказался прав.
Когда Алисе было семнадцать, Антон Сергеевич однажды вечером пришёл к ней в комнату. Она как раз готовилась к последнему звонку. Он стоял в дверях, мялся, переминался с ноги на ногу, сжимал в руках какую-то бумажку и выглядел так, словно собирался сообщить ей нечто ужасное.