— Хороший мальчишка, рыженький. Пристроим, не волнуйтесь.
Лёша держал поводок двумя руками. Так крепко, что кожаный ремешок больно врезался в ладони. Пальцы покраснели от напряжения.
— Лёш, отдай.
Отец протянул руку. Большая ладонь, пахнущая машинным маслом, раскрылась прямо перед лицом мальчика.
Лёша смотрел на поводок. Потом на Тузика. Потом снова на поводок.
И медленно разжал пальцы.
Женщина взяла поводок и повела Тузика по коридору. Пёс прихрамывал на левую заднюю лапу, когти стучали по кафелю, и этот звук гулко разлетался вокруг, потому что коридор был длинный и почти пустой. У самого поворота Тузик обернулся.
Женщина свернула за угол. Цоканье стало тише. Ещё тише. А потом совсем исчезло.
На обратном пути Лёша сел за водительским креслом. Именно там, где ещё десять минут назад лежал Тузик. Обивка всё ещё хранила его запах: тёплая шерсть, улица, осенние листья. Мальчик прижался щекой к сиденью и закрыл глаза.
Марина потянулась к радио. Геннадий едва заметно качнул головой. До дома они ехали двадцать минут. Молча.
Дома Лёша снял обувь, прошёл мимо кухни и закрылся у себя. Дверь негромко щёлкнула. Просто закрылась.
Марина подняла пустые пакеты, аккуратно сложила их и затолкала в мусорное ведро. Потом заметила миску.
Красная пластиковая миска с маленькими следами зубов по краю. Тузик грыз её ещё щенком, когда не понимал, что миски не для этого. Марина взяла её в руки. Пластик был лёгким и гладким, а в местах укусов — шершавым. Она подержала миску немного и поставила обратно на пол.
На следующий день они начали замечать странности.
Лёша не поинтересовался, что будет на ужин. Не включил телевизор. Не вынул дневник из рюкзака. Вернулся из школы, снял обувь и ушёл в свою комнату. Тихо, словно тень, скользнувшая по стене.
Марина постучала.
— Лёш, будешь макароны? С сыром, как ты любишь.
За дверью тихо скрипнула кровать. И больше ничего.
Она стояла у двери примерно полминуты. Слушала тишину. Потом ушла.
Вечером Геннадий сказал: привыкнет. Дети быстро переключаются. Через неделю снова будет носиться по квартире, как раньше. Он произнёс это уверенно, стоя в коридоре, где на стене ещё оставался след от когтей — Тузик оставил его в первый месяц жизни у них.
На пятый день позвонила учительница. Голос у неё был осторожный, будто она шла по тонкому льду.
— У вас дома всё нормально?
— Да, конечно. А что случилось?
— Лёша совсем не отвечает на уроках. Просто сидит и смотрит в окно. На переменах стоит один возле стены. Дети подходят к нему, а он молчит.
Марина прикусила губу.
— Мы просто… отдали собаку. В приют. Он привыкнет.
Учительница замолчала. Пауза длилась всего несколько секунд, но Марина услышала в ней больше, чем могла бы услышать в длинной речи. Потом в трубке прозвучало:
— Понятно.
Это короткое «понятно» будто осталось висеть в квартире до самого вечера. Как запах краски, которую ещё не открыли, но он уже почему-то чувствуется.
На седьмой день Лёша перестал выходить ужинать. Марина ставила тарелку. Потом забирала её почти нетронутой. Макароны остывали, покрывались тонкой плёнкой, и почему-то смотреть на это было невыносимо.
Геннадий купил валики и грунтовку. Сорвал старые обои в коридоре. Под ними стены оказались серыми, в пятнах засохшего клея, с длинной трещиной от пола до потолка — раньше её закрывал детский рисунок с парусником. Пахло сыростью. Красивее не стало. И тише тоже не стало, потому что это была совсем не та тишина, которую он хотел получить.
Красная миска по-прежнему стояла на кухне. Марина не могла её убрать. Три раза брала в руки, три раза ставила обратно. На четвёртый раз перевернула вверх дном. Потом снова поставила как прежде.
Однажды Марина вошла в комнату сына, пока он был в школе. Хотела немного прибраться.
На письменном столе лежал рисунок.
Домик с треугольной крышей и трубой, из которой поднимался дым. Самый обычный домик, какие рисуют дети. Рядом мальчик: ноги-палочки, круглая голова, руки раскинуты в стороны. Возле него — рыжее пятно с четырьмя лапами и хвостом-крючком. Мальчик и собака были нарисованы ярко: красным фломастером и оранжевым карандашом, с таким нажимом, что бумага местами продавилась.
А сам дом был пустым. Окна без занавесок, дверь распахнута. Внутри — ни людей, ни мебели. Только белота.
Ни мамы. Ни папы. Только белое пустое пространство за открытой дверью.
Марина села на кровать Лёши. Подняла рисунок и поднесла его ближе к лицу. Внизу, под домом, неровными мелкими буквами было написано: «Тузик я приду».
Без запятой. Без точки. Просто обещание, выведенное рукой ребёнка, который ещё не научился аккуратно писать буквы «ж» и «з».
Кольцо на пальце вдруг стало давить так сильно, что Марина сняла его. Положила на стол рядом с рисунком. И долго сидела, глядя в стену, потому что теперь думала не об обоях. Не о цвете «слоновая кость». Не о шерсти на диване и не о когтях на полу.
Она думала о том, что её сын нарисовал дом, в котором для неё больше нет места.