Вечером Марина положила рисунок перед Геннадием. Ничего не сказала. Просто оставила его на столе рядом с тарелкой.
Он смотрел долго. Потом отодвинул тарелку в сторону.
— Мы его заберём.
Марина моргнула.
— Тузика. Завтра утром.
И это произнёс именно он, не она. Марина уже готовилась спорить, убеждать, объяснять, показывать пальцем на пустой дом. Но Геннадий смотрел на рисунок, на дом без людей, и по его лицу что-то проходило — будто мышцы не понимали, какое выражение сейчас нужно принять.
— Завтра. С самого утра.
Марина молча кивнула. Хотела сказать «спасибо», но слово не вышло. Благодарить было не за что. Это не было подарком. Это была попытка вернуть то, что они сами разрушили.
Утром они снова приехали в приют. Та же тяжёлая железная дверь. Тот же запах хлорки, сырого бетона и чужого одиночества. Навстречу вышла женщина — теперь уже в синем фартуке, но с тем же лицом.
Тузик узнал их сразу. Едва увидев, рванулся к решётке вольера, заскулил и так замахал хвостом, что задвигалось всё его тело. За эти дни он заметно похудел: под рыжей шерстью проступали рёбра, а левая задняя лапа подворачивалась сильнее прежнего. Он спешил навстречу так быстро, как только мог.
Геннадий взял поводок. Тот самый — кожаный, потёртый. Его ладонь привычно обхватила ремешок.
Дома Лёша сидел у себя. Дверь была закрыта.
По плитке в коридоре зацокали когти. Тихо. Неровно. С лёгким сбоем на каждом четвёртом шаге.
Дверь детской открылась.
Мальчик стоял на пороге. Тузик бросился к нему, ткнулся мордой в живот, лизнул ладонь, потом колено, потом снова руку. Хвост радостно стучал по стене.
Лёша опустился прямо на пол. Его пальцы зарылись в рыжую шерсть, которая пахла приютом, хлоркой и чужими руками. Но под этим запахом всё равно пробивался другой — старый, родной, настоящий. Тот самый, от которого у него всегда сжималось под рёбрами.
Он впервые за эти дни произнёс слово:
— Тузик.
Потом поднял голову. Посмотрел на маму. Потом на отца.
Марина присела рядом.
— Лёшенька…
Он не отодвинулся. Но и не прижался к ней. Просто сидел на полу, крепко обнимая собаку, и смотрел на родителей так, будто видел их заново. И будто ещё не был уверен, что узнаёт.
Тузик лизнул мальчика в подбородок и понемногу успокоился. Лёг рядом, прижавшись к нему тёплым боком.
Марина насыпала корм в красную пластиковую миску со следами зубов по краю. Тузик прихромал на кухню, зацокал когтями по полу и начал есть жадно, торопливо. Лёша сидел рядом с ним.
А Геннадий стоял в коридоре, где ободранные стены пахли сыростью и старым клеем. Валик валялся в углу, покрытый пылью. Грунтовка засохла прямо в банке. Длинная трещина от пола до потолка никуда не исчезла.
С кухни доносились стук миски по полу и собачье чавканье.
Геннадий стоял и смотрел на стены. Ремонт так и не начался по-настоящему. И теперь уже было не так важно, начнётся ли он вообще. Потому что в этом доме чинить нужно было совсем не стены.