— Нам нужно кое о чём договориться, — сказала я. — Помнишь прошлый ноябрь? Ты хотел поехать в Португалию, а я сказала, что это дорого и вообще ни к чему. А ты сказал, что просто хотел показать мне океан. Я тогда ответила грубо. Уже даже не помню как. Что-то про деньги и здравый смысл.
Я смотрела на его лицо.
— Так вот. Мы поедем. Как только ты поправишься — сразу поедем. Я сама куплю билеты. Ты только скажи, в каком месяце там лучше. Ты же знаешь, я в этом ничего не понимаю.
Медсестра у входа тихо сказала:
— Время.
Я отпустила его руку. Но потом снова взяла — всего на секунду.
— Позвони мне ещё раз, — прошептала я. — Хорошо? Я отвечу.
В 9:10 администратор открыл хранилище и вынес пакет с Серёжиными вещами. Я попросила проверить телефон при мне.
Экран был треснут — видимо, разбился, когда он упал в подъезде. Телефон включился не сразу, но всё-таки ожил. Администратор, молодой парень с бейджиком «Алексей», открыл журнал вызовов.
Последний исходящий — мне, в 19:22. Ещё до приезда скорой. Наверное, когда ему стало плохо и он пытался дозвониться.
После 19:30 входящих не было. Исходящих тоже.
Никаких звонков в 23:14 и 02:07.
Я посмотрела на его экран. Потом на свой телефон. В моём списке вызовов они были — оба входящих с его номера. Оба примерно по тридцать секунд.
— Такого не может быть, — растерянно сказал Алексей. — Может, сбой у оператора? Какое-то дублирование?
— Возможно, — ответила я.
Я забрала пакет с вещами. Телефон оставила на хранении — экран разбит, батарея всё равно скоро сядет.
Вышла в коридор.
Села на скамейку.
Достала свой телефон и снова открыла журнал вызовов. Смотрела на два входящих с его номера. Тридцать одна секунда. Тридцать секунд.
Тот звук, похожий на слово. Один слог.
Лена.
Может, мне показалось. Скорее всего, показалось.
Но я убрала телефон в карман и эти звонки не удалила.
Таня приехала на третий день — всё равно купила билет, не спросив меня. Она очень похожа на Серёжу: такая же крупная, с такими же руками, только голос другой, выше.
Мы сидели в той же больничной кофейне и пили всё тот же ужасный чай.
— Расскажи мне о нём что-нибудь, чего я не знаю, — попросила я.
Таня удивлённо посмотрела на меня.
— Зачем?
— Просто хочу.
Она задумалась.
— В детстве он боялся темноты. Лет до двенадцати точно. Никому не признавался, но я знала — он всегда оставлял дверь в комнату чуть приоткрытой, чтобы из коридора падал свет. Потом перестал. Или привык. Или просто научился не показывать.
Я представила Серёжу — двенадцатилетнего, с приоткрытой дверью. И Серёжу — пятидесятиоднолетнего, с трубкой в горле, в полумраке реанимации, где свет всегда приглушён.
— Там ночью свет горит? — спросила я. — В реанимации?
— Не знаю, — сказала Таня. — Наверное, да. Медсёстры же работают.
— Хорошо.
Мы немного помолчали.
— Лена, — сказала Таня. — Он выберется. Я знаю.
— Ты не знаешь.
— Нет. Но я верю.
Это было другое. Это я смогла принять.
На пятый день Серёжа открыл глаза.
Мне позвонили в 11:40 — я как раз дошла до дома, чтобы переодеться и покормить кота. На экране был номер больницы.
— Лебедева Елена Павловна? Ваш муж пришёл в сознание. Врач просит вас приехать.
Я не помню дорогу. Помню только, что кот остался голодным, и потом я ещё три дня об этом вспоминала.
В реанимацию меня пустили на десять минут. Серёжа лежал почти так же — трубку уже убрали, но кислородная трубочка всё ещё была. Глаза открыты. Он смотрел в потолок.
Я подошла и взяла его за руку.
— Привет, — сказала я.
Он медленно повернул голову. Его глаза нашли меня. В них что-то изменилось — не радость, нет, для радости было слишком рано. Скорее узнавание.
— Привет, — хрипло произнёс он почти беззвучно.
— Как ты?
Он чуть заметно, едва-едва качнул головой. То ли «не знаю», то ли «не спрашивай».
— Я была рядом всё это время, — сказала я. — Пять дней.
Он снова посмотрел на меня. Долго.
— Я знаю, — сказал он.
Это было странно. Он не мог знать. Он был без сознания.
— Откуда? — спросила я.
Он закрыл глаза. Я решила, что он засыпает. Но он произнёс — так тихо, что я скорее прочитала по губам, чем услышала:
— Слышал тебя.
Мониторы ровно пикали. За окном светило бледное, упрямое ноябрьское солнце.
— Серёжа, — сказала я. — Ты мне звонил. Два раза. Ночью.
Он снова открыл глаза. Посмотрел на меня так — устало, тихо, глубоко, — как смотрят люди, которые побывали очень далеко и всё-таки вернулись.
— Не помню, — сказал он.
— Я знаю, что не помнишь.
— Но если звонил, — он сделал паузу, набрал воздуха, — значит, хотел сказать.
— Что?
Он немного помолчал.
— Не уходи.
Я сжала его руку. Сильнее, чем тогда, в первый раз.
— Никуда, — сказала я.
В обычную палату его перевели через две недели. Ещё через три недели — домой, с целым списком таблеток, направлением в реабилитационный центр и рекомендацией «избегать стрессов». Для Серёжи, который когда-то запустил четыре компании, это звучало почти как шутка, но мы оба делали вид, что воспринимаем всё серьёзно.