— Значит, кто-то звонит с его телефона. Или сбой связи. Такое случается.
— Его телефон у вас на хранении.
— Хранилище в другом корпусе, — произнесла она так, будто этим разговор был закончен. — Сядьте. Утром поговорите с врачом.
Я вернулась на скамейку.
Мужчина с пакетом напротив, как оказалось, тоже не спал. Он смотрел на меня.
— Муж? — тихо спросил он.
— Да. А у вас?
— Мать. — Он помолчал. — Семьдесят восемь. Инфаркт.
— Мне жаль.
— И мне вас. — Пауза. — Я слышал, что вы говорили медсестре. Про звонки.
Я ничего не ответила.
— У меня было похожее, — сказал он. — Когда отец умирал. Два года назад. Я тоже сидел в больнице. Мне позвонили с его номера. Взял трубку — там тишина.
— И что это оказалось?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Телефон отца лежал у меня в куртке. Может, случайно нажалась кнопка. Может, что-то другое. А может, вообще ничего.
— А он… выжил?
Мужчина опустил взгляд на пакет у своих ног.
— Нет.
Мы оба замолчали. В конце коридора глухо загудел лифт.
— Но он был хорошим человеком, — сказал мужчина. — До самого конца.
— Мой тоже, — неожиданно для себя произнесла я. — Он ел котлеты со сковородки. Тайком. Думал, что я не знаю.
Мужчина едва заметно улыбнулся.
— А мой отец прятал конфеты в ящике с инструментами. Диабет. Мама сердилась.
Мы снова замолчали. Но теперь это молчание уже было другим.
В 4:20 я не выдержала и пошла в туалет умыться. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо было чужое — серое, с красными прожилками вокруг глаз. Волосы я собрала в хвост ещё дома, но теперь они выбивались во все стороны. Я подставила запястья под холодную воду и постояла так, закрыв глаза.
Двадцать два года.
Двадцать два года мы с Серёжей были женаты. Мы расписались, когда мне было двадцать шесть, а ему двадцать девять. Я тогда работала в библиотеке и была уверена, что останусь там навсегда. Он только запустил свою первую крошечную фирму — три человека и ноутбук в съёмной комнатке. Мы жили в квартире на Нагорной, с видом на заводские трубы. Он говорил, что в этом есть своя атмосфера.
Я часто злилась на него из-за разного. За то, что не закрывал зубную пасту. За то, что клал телефон на кухонный стол во время ужина. За то, что обещал сделать «завтра», а делал послезавтра. За то, что иногда смотрел в окно так, будто находился где-то далеко, будто думал о чём-то важном, куда я никогда не смогу попасть.
Мелочи. Я сердилась на мелочи.
Я открыла глаза и снова посмотрела на себя.
— Сергей Михайлович, — сказала я вслух. — Ты не имеешь права умереть. Слышишь?
Зеркало промолчало.
Телефон в кармане тоже молчал.
Я вернулась в коридор.
В 6:30 пришла дневная смена. Коридор постепенно ожил — появились люди, каталки, голоса, шаги. Мужчина с пакетом куда-то исчез, я даже не заметила когда. На его месте теперь сидела молодая женщина с малышом на руках, и они оба спали.
В 8:15 появился нейрохирург — не тот, что был вчера. Пожилой, с тяжёлыми руками и мятым халатом.
— Лебедева?
— Я.
— Пойдёмте.
Мы вошли в маленький кабинет. Он сел за стол, я осталась стоять.
— Ночь прошла стабильно, — сказал он. — Динамика без ухудшений. Отёк мозга контролируем. Пока рано делать какие-либо прогнозы.
— Он в сознании?
— Нет. Глубокая седация плюс собственная кома.
— Когда это может измениться?
— Сложно сказать. Через сутки. Через неделю. Возможно, позже.
Я помолчала.
— Доктор, у меня странный вопрос. Ночью мне два раза звонили с номера мужа. Я понимаю, что это невозможно. Медсестра сказала, что его телефон на хранении. Можно это проверить?
Он посмотрел на меня спокойно, без удивления.
— Хранилище откроется в девять. Попросите администратора, он проверит.
— Спасибо.
— Ещё что-то?
— Нет. То есть… ему страшно? Ему там больно?
Врач впервые посмотрел на меня по-настоящему.
— При такой глубокой седации — нет. Он ничего не ощущает. В каком-то смысле это милосердие.
Я кивнула.
— Можно к нему?
— На пять минут. Только маска и бахилы.
Реанимация оказалась меньше, чем я представляла. Шесть коек, почти все заняты. Мониторы, трубки, специфический больничный запах, от которого хочется дышать неглубоко.
Серёжа лежал у окна. Я узнала его по рукам — большим, с широкими запястьями, со шрамом на указательном пальце правой руки. Он тысячу раз рассказывал, как в детстве упал с велосипеда. Лицо было чужим — бледным, с трубкой, с пластырями. Но руки были его.
Я взяла его ладонь и сжала.
— Привет, — тихо сказала я. — Это я. Лена.
Монитор пикал ровно. Ничего не изменилось.
— Я всю ночь была здесь. Ты мне звонил. Дважды. Я не знаю, как у тебя получилось, но я не удивлена — ты всегда делал то, что вроде бы было нельзя. Котлеты со сковородки. Конфеты в ящике. — Я поняла, что последнее было уже не про него, и на секунду замолчала. — В общем, я здесь. Я никуда не уйду.
Его пальцы не сжали мои в ответ. Мониторы продолжали пищать.