Карточек с именами приглашённых было двадцать шесть. Марьяна переставляла их уже в третий раз, потому что тётю Ларису нельзя было сажать рядом с кумой Раисой: эти две женщины не разговаривали с того самого лета, когда умудрились поссориться из-за рассады помидоров.
Мамину карточку девушка поставила посередине длинного стола, прямо напротив окна с видом на Днепр, и от руки написала: «Валентина Григорьевна». Немного подумала и ниже, более мелкими цифрами, добавила: «60».
Официант, худощавый парень с аккуратно собранными в хвост волосами, принёс ещё одну вазу с хризантемами.
— Куда поставить?
— Поближе к маме. Она любит жёлтые.
— Вы её дочь?
— Дочь.
— Повезло ей, — произнёс он и отправился за свечами.
Марьяна улыбнулась, но улыбка вышла какой-то кривой. За двадцать пять лет подобных слов — «тебе повезло» — от собственной матери она не услышала ни разу.
В первом классе Марьяна принесла домой свою первую двенадцатку по математике. Она почти бежала от школы, крепко прижимая дневник к груди, чтобы тот не промок под мокрым снегом. Мама открыла его, посмотрела оценки, перелистнула несколько страниц.
— А по письму почему десять?
И так было всегда. Грамота за второе место на областной олимпиаде — «а кто тогда занял первое?». Золотая медаль — «у Петренко Оля тоже с медалью, ничего особенного». Со временем Марьяна перестала мчаться домой с хорошими новостями. Просто оставляла дневник на столе и уходила мыть руки.
А вот Андрей, старше её на шесть лет, мог принести из училища тройку, и мама потом рассказывала соседкам на лавочке, что сын «технического склада ума, просто преподаватели не умеют найти к нему подход». Он бросил два учебных заведения, месяц проработал на автомойке, после чего решил, что «это не его уровень», и с тех пор жил в маминой квартире в Черкассах, спал до обеда и искал себя. Поиски продолжались уже восьмой год.
— Парню непросто, — объясняла Валентина Григорьевна. — Мужчине важно найти дело по душе. А ты у меня двужильная, тебе всё легко даётся.
Ничего Марьяне легко не давалось. Она просто давно научилась этого не показывать.
В четырнадцать лет она впервые испекла медовик. Совершенно сама, по рецепту из бабушкиной тетради в клетку. Коржи раскатывала стеклянной бутылкой, потому что скалки дома не оказалось. Принесла торт маме на день рождения. Та отрезала небольшой кусок, попробовала.
— Корж пересушила. И крема пожалела.
На следующий день медовик оказался у соседки с третьего этажа. Марьяна заметила знакомую тарелку, когда та возвращала её обратно. После школы девушка осторожно сказала, что хотела бы выучиться на кондитера. Мама отложила ложку.
— Возиться руками в тесте — это не профессия. Это для тех, кто больше никуда поступить не смог. Пойдёшь на экономический. Там стабильность, там деньги.
Марьяна поступила на экономический. Красный диплом, стажировка, затем приличная аудиторская компания в центре города, офис с кондиционером, ежеквартальные премии. Когда мама узнала размер её первой зарплаты, только кивнула:
— Ну, бухгалтер. А вот у Зинчишиных Таня в Киеве в банке работает. Вот это я понимаю работа.
Деньги с премий Марьяна откладывала. А потом тратила.
На маминого стоматолога, когда та пожаловалась, что мост начал давить. На ремонт машины Андрея, потому что «ему же нужно ездить на собеседования» — правда, ни на одно собеседование он в итоге так и не съездил. На лекарства. На новый холодильник. А во дворе возле подъезда мама продолжала рассказывать соседкам, что её главная опора — сын.
К юбилею Марьяна начала готовиться ещё в апреле. Забронировала ресторан на набережной, отдельный зал на двадцать шесть человек, пригласила музыканта с саксофоном, потому что мама когда-то обмолвилась, что ей нравится саксофон. Заказала трёхъярусный торт.
Сначала девушка хотела испечь его сама, но мама сразу отрезала:
— Не позорь меня домашней выпечкой. Закажи нормальный торт, люди ведь придут.
Подарок Марьяна искала почти три недели. Обошла все ювелирные магазины на бульваре Шевченко и наконец нашла именно то, что хотелось: маленькую золотую подвеску в виде ласточки, с крошечным синим камнем вместо глаза.
Когда Марьяна была совсем маленькой, мама рассказывала ей, как у бабушки в Смеле каждую весну под крышей устраивали гнёзда ласточки и как она сама, тогда ещё маленькая Валя, сидела на крыльце и считала птенцов.
В те минуты в мамином голосе звучало что-то удивительно тёплое, чего позже Марьяна почти никогда не слышала.
Она это запомнила.
Продавщица завернула коробочку в бумагу сливочного оттенка и перевязала тонкой лентой.
— Для мамы? — спросила она.
— Для мамы. На шестидесятилетие.
— Вот увидите, она расплачется.
Валентина Григорьевна приехала ровно к шести вечера, прямо из салона красоты: свежая причёска, бордовое платье, которое Марьяна купила ей ещё в августе. Гости вставали, обнимали именинницу, целовали, вручали букеты.
Андрей появился только в семь. В джинсах, свитере и с пакетом из супермаркета.