— Пробки, — объяснил он, хотя жил всего в трёх остановках от ресторана.
Мама засияла так, словно сын только что прилетел из другой страны.
— Сыночек! А я уже волновалась.
Первым тост произнёс Андрей. Он поднял бокал, немного постоял, явно пытаясь придумать подходящие слова.
— Ну… Мам, ты у меня самая лучшая. Вот.
Валентина Григорьевна промокнула глаза салфеткой. Тётя Лариса растроганно произнесла: «Ой, как красиво», кто-то зааплодировал.
Марьяна свой тост готовила целую неделю. Сначала записала его в телефон, потом выучила почти дословно. Там были слова о ласточках в Смеле, о том, как мама когда-то учила её заплетать косички, о том, что всю жизнь она, Марьяна, старалась чего-то добиться лишь затем, чтобы мама могла ею гордиться.
Она успела дойти примерно до середины.
— Марьяна, давай покороче, — перебила мать. — Горячее остывает.
За столом рассмеялись.
Марьяна тоже улыбнулась, сказала: «За тебя, мама», — и села.
Подарки начали вручать после горячего. Андрей достал из своего пакета набор льняных салфеток в прозрачной упаковке. Ценник с наклейки он даже не снял, поэтому все, кто сидел в ближайшей половине стола, прекрасно увидели стоимость.
— Сыночек, какая красота! — мама прижала салфетки к груди. — Я как раз такие хотела, к скатерти на Новый год. Надо же, как угадал!
После этого Марьяна протянула свою коробочку.
Валентина Григорьевна развязала ленточку, сняла бумагу, открыла крышку. Подняла цепочку, и маленькая ласточка закружилась в свете люстры, на мгновение сверкнув синим глазом.
За столом на несколько секунд воцарилась тишина.
— Ласточка… — протянула мама. — Марьяна, ну кто сейчас такое носит? Это же модель ещё тех времён, когда я в техникуме училась. Старомодно. Могла бы сначала спросить меня, я бы сказала, что мне действительно нужно.
— Валя, ну ведь красивая же, — тихо заметила тётя Лариса.
— Красивая, красивая. В сервант положу.
Мама закрыла коробку, поставила её возле салфеток и повернулась к официанту:
— Молодой человек, принесите нам ещё вина, пожалуйста.
Марьяна не заплакала.
Она сама удивилась тому, насколько спокойно вдруг стало внутри. Словно там много лет звучала до предела натянутая струна, а сейчас просто перестала звенеть. Не порвалась. Не лопнула.
Просто затихла.
Марьяна поднялась из-за стола так, будто собиралась выйти всего на минуту, забрала в гардеробе пальто и зонтик. Официант с хвостиком догнал её у самого выхода.
— Вы уже уходите? Торт ведь ещё не выносили.
— Выносите без меня. Там свечи — шесть и ноль. Только не перепутайте.
На улице моросил октябрьский дождь, к подошвам липли мокрые каштановые листья. Марьяна шла через весь город пешком почти час.
Телефон завибрировал лишь однажды.
Сообщение от Андрея:
«Ты где? Мама спрашивает. И там ещё за дополнительное нужно доплатить».
Марьяна выключила телефон.
Мама пришла в девять утра. Звонила долго, не отпуская кнопку звонка, именно так, как обычно позволяют себе звонить только самые близкие.
— Ты меня опозорила! — начала она ещё на пороге. — Перед всеми людьми! Встала и ушла, будто посторонняя. Лариса уже половине города всё рассказала. Ты хоть представляешь, как я выглядела?
— Мам, сядь.
— Не буду я садиться! Я пришла тебе сказать…
— Нет. В этот раз говорить буду я. А ты, пожалуйста, дослушай меня до конца.
Наверное, что-то в Марьянином голосе всё-таки изменилось, потому что Валентина Григорьевна замолчала. Садиться не стала, но больше не перебивала.
— В первом классе я принесла тебе двенадцатку. Ты спросила, почему по письму десять. На олимпиаде я заняла второе место — ты поинтересовалась, кто первый. Я испекла тебе медовик, а ты отнесла его соседке. Думаешь, я не заметила нашу тарелку? Я хотела печь торты, мама. Всегда хотела. Ты сказала, что этим занимаются те, кто больше никуда не поступил. Я поступила туда, куда ты велела. Получила красный диплом. Нашла хорошую работу. А ты снова рассказывала мне про Зинчишину Таню.
— Не выдумывай…
— Я оплачиваю твоего стоматолога. Я заплатила за Андрееву машину. За её ремонт, шины, бензин. Вчера я оплатила ресторан, саксофониста, торт, платье, в котором ты сидела. Три недели я искала для тебя эту ласточку. Потому что когда-то ты рассказывала мне про Смелу. Наверное, сама уже давно забыла. А Андрей принёс тебе салфетки с неотклеенным ценником, и ты чуть не расплакалась от счастья.
Валентина Григорьевна поджала губы.
— Ты теперь считаешь, сколько денег потратила на родную мать? Тебе самой не стыдно? Это твоя обязанность. Я тебя вырастила.
— Я говорю не о деньгах, мама. Мне хотя бы один раз в жизни хотелось услышать от тебя, что я молодец.
— Я тебя не хвалила, потому что знала: ты способна на большее. Чтобы не расслаблялась. А Андрея нужно поддерживать, он у нас чувствительный, ранимый. А ты сильная. Тебе это не нужно.
— Мне было нужно, — тихо ответила Марьяна. — Очень.
Мама отвернулась к окну. Потом открыла сумку, достала оттуда знакомую коробочку сливочного цвета и поставила её на стол.