У Тани задрожали губы. Ей хотелось возразить, закричать, сказать хоть что-то, но голос предательски сорвался. Елена Сергеевна уже снова смотрела в монитор, всем видом показывая, что разговор окончен.
Таня вышла из кабинета на ватных ногах. Добралась до своего стола, села и уставилась в экран. Слёзы сами покатились по щекам. Она спрятала лицо в ладонях, чтобы никто не заметил, но плечи предательски дрожали. Пять лет работы, ни одного выговора! У неё ипотека, маме нужно помогать, эти проклятые зубы, за которые она всё ещё платит… И что теперь?
– Тань, что случилось? – тихо спросила Света, сидевшая рядом.
Таня подняла мокрое лицо и вытерла щёки тыльной стороной ладони.
– Она меня увольняет. Сказала, либо сама пишу заявление, либо она найдёт повод уволить по статье.
Света ахнула. Из-за соседнего стола выглянула Лена.
– За что? – прошептала она.
– Не знаю, – всхлипнула Таня. – Говорит, что я середняк…
И тут Света замялась. Быстро переглянулась с Леной. Лена едва заметно кивнула и подвинула стул ближе.
– Тань, – Света почти перешла на шёпот, – мы думали, ты в курсе. Точнее, мы не знали, стоит ли тебе говорить, но теперь… В общем, дело не в тебе.
Таня перестала плакать и настороженно посмотрела на неё.
– Помнишь, неделю назад приходил Павел Андреевич, замдиректора? – зашептала Лена, опасливо поглядывая на стеклянную дверь кабинета начальницы. – Ты тогда как раз вела переговоры с клиентом.
Таня нахмурилась.
– Ну и что?
– А то, – Света придвинулась ещё ближе. – После этого он зашёл к Елене Сергеевне и при всех сказал, что у неё в отделе есть сильные сотрудники. Например, ты. Сказал, что таких людей нужно продвигать, а не держать в тени. И спросил, почему ты до сих пор не старший менеджер.
У Тани буквально отвисла челюсть.
– Она тогда чуть от злости не лопнула, – добавила Лена. – Ответила, что Павел Андреевич многого не знает, что кадры ещё надо проверять. А когда он ушёл, она минут тридцать сидела и смотрела в одну точку. Мы сразу поняли: теперь ты для неё враг. Она решила, что ты метишь на её место. Что специально перед ним старалась.
– Я не старалась перед ним, – растерянно прошептала Таня. – Я просто выполняла свою работу. Клиент был сложный.
– Ей всё равно, – Света тяжело вздохнула. – Она же параноик. Ей везде мерещится, что кто-то хочет её подсидеть. Особенно если этого человека хвалит руководство.
– И что мне теперь делать? – глухо спросила Таня.
– Не знаю, – честно призналась Света. – Она всегда выживает тех, кто сильнее неё. Потому что боится.
Таня сидела, сжав голову руками. В ушах звенело. Кредит, мама, поиск новой работы — а если она не найдёт ничего быстро? А если придётся соглашаться на копейки? А если всё-таки уволят по статье, тогда вообще нормальную работу не получить.
Но где-то глубоко, сквозь страх и отчаяние, медленно проклёвывалось другое чувство. Злость. Тихая, холодная злость на несправедливость.
После работы Таня брела по улице, почти не замечая дороги. Февральский ветер бросал в лицо колючую снежную крупу, но она даже не поднимала воротник. В голове было одновременно пусто и тесно от мыслей. Кредит. Мама. Слова Светы: «Она теперь видит в тебе врага». Заявление Таня всё-таки написала — не захотела рисковать увольнением по статье. Теперь у неё оставалось две недели, чтобы срочно найти новую работу.
Она и сама не заметила, как оказалась у маленькой пиццерии на углу. Таня часто заходила сюда, когда на душе было совсем паршиво. Горячий, тягучий, расплавленный сыр казался ей лучшим лекарством от отчаяния.
Она открыла дверь, и на неё сразу пахнуло теплом, тестом и томатным соусом. В очереди перед ней стояли двое: парень в строительной форме и… та самая старуха. Бездомная женщина, которая утром просила «на хлебушек» возле остановки. Та же грязная куртка, тот же платок, сползший на лоб, те же опухшие руки, в которых она сжимала горсть мелочи. От неё действительно пахло тяжело — кислой сыростью, старой грязью и холодом. Парень в робе демонстративно отступил в сторону, зажимая нос.
Старуха стояла у кассы и тыкала скрюченным пальцем в витрину:
– Мне вот эту, маленькую, с грибами… А без грибов можно? Без грибов дешевле? А с колбаской сколько будет? – голос у неё был сиплый, простуженный. – У меня сто двадцать рублей… – она высыпала мелочь на прилавок, и несколько монет упали на пол, покатившись под ноги. – Ой, господи, простите…
Молодая кассирша лет двадцати, с безупречным макияжем и откровенно брезгливым лицом, даже не пыталась прикоснуться к мелочи.
– Женщина, самая маленькая пицца у нас стоит триста пятьдесят рублей, – нагло соврала она, хотя кусок пиццы с грибами как раз стоил сто двадцать. – Ваших денег недостаточно. И вообще, может, вы выйдете? У нас люди здесь едят, а от вас… ну, сами понимаете. – Она скривилась и помахала рукой перед лицом, будто разгоняла неприятный запах.
– Да я с собой возьму! – засуетилась старуха. – На улице поем, я быстро, вы только продайте, милая. Я три дня горячего не ела, всё сухари да вода…