Пётр никогда не имел привычки подслушивать чужие разговоры. В тот вечер он всего лишь вернулся со двора за рукавицами. На улице уже ощутимо подмораживало, а опавшие листья под старым орехом так и лежали неубранными. Но, оказавшись в коридоре, он неожиданно остановился, не успев даже до конца просунуть руку в рукав старой телогрейки.
Из кухни доносился голос Марии. Она разговаривала по телефону, как обычно включив громкую связь. Говорила, что так гораздо удобнее — обе руки остаются свободными. На плите что-то негромко кипело, по дому распространялся аппетитный запах обжаренного лука.
— Мамочка, ну разреши мне подарить тебе на юбилей путёвку, — уговаривала Ирина. — Представляешь, целая неделя в горах! Чистейший воздух, бассейн, красивые виды. И никто не станет ворчать, что ты пересолила борщ.
— Да какая мне путёвка, доченька! — Мария задела ложкой край кастрюли. — Одной ехать совсем не хочется, а твоего отца из дома и силой не вытащишь. Он уже двадцать лет собирается к родной сестре в соседний район, да всё никак. Ему бы только телевизор смотреть да ужин ровно к семи получать.
Пётр невольно усмехнулся. Что тут возразишь? Ведь всё верно говорит. Он уже протянул руку к вешалке, на которой оставил рукавицы, когда вдруг услышал совершенно другой, непривычно тихий голос дочери:
— Мам… Скажи, а ты папу ещё любишь?
На кухне неожиданно воцарилась такая тишина, что Пётр отчётливо расслышал щелчок холодильника.
— Не знаю, доченька, — после долгой паузы произнесла Мария. — Раньше любила так сильно, что жизни без него представить не могла. А сейчас… Мы словно соседи под одной крышей. У него своя жизнь, у меня своя. Садимся за ужин, а поговорить совершенно не о чем. Он смотрит в свою тарелку, я — в свою. Так и проходит вечер в молчании.
— Мамочка…
— Да ничего страшного, Ириш. Я уже привыкла. Лучше расскажи, как у тебя дела на работе.
Пётр осторожно развернулся и так же бесшумно, словно был посторонним человеком в собственном доме, вышел обратно на крыльцо. Про рукавицы он даже не вспомнил.
Он опустился на деревянную скамейку под окном. Ту самую, которую когда-то собственноручно сколотил из крепких дубовых досок. Мария тогда долго ворчала, что скамья получилась слишком громоздкой и занимает едва ли не половину двора. Зато потом каждое лето высаживала возле неё яркие бархатцы.
Тридцать пять лет совместной жизни. И за всё это время Пётр ни разу всерьёз не задумывался, что в их семье может быть что-то не так. Рубашки неизменно висели в шкафу чистыми и выглаженными, аккуратно сложенные воротничок к воротничку. По воскресеньям его ждал любимый борщ. Стоило по радио предупредить о заморозках, как на крючке возле двери словно по волшебству появлялся тёплый шарф. Мария никогда не забывала о днях рождения кумовей, вовремя оплачивала электричество и всегда знала, в каком кармане муж оставил очки.
А что помнил он сам?
Пётр попытался вспомнить, когда в последний раз дарил жене цветы. Не на Восьмое марта, когда мужчины массово покупают букеты, а просто так, без всякого повода. Долго перебирал в памяти прошлое. Наконец вспомнились большие белые хризантемы, купленные на рынке. Иринка тогда ещё была школьницей. Выходило, что прошло около двадцати лет. А возможно, и больше.
«Как соседи», — снова мысленно произнёс он.
От этих двух слов стало куда холоднее, чем от пронизывающего октябрьского ветра, гонявшего сухие листья по двору.

В тот вечер Пётр неожиданно для самого себя выключил телевизор сразу после вечернего выпуска новостей. Мария удивлённо посмотрела на мужа, однако промолчала. Ему ужасно хотелось о чём-нибудь её спросить, завести разговор, хотя бы самый обычный. Но нужные слова словно исчезли. Он сидел за столом и нервно крошил пальцами хлебную корочку.
— Картофельные драники сегодня очень вкусные, — наконец выдавил он.
— Петя, я ведь каждую субботу их готовлю, — негромко ответила Мария.
И внимательно посмотрела на него, будто впервые увидела перед собой совершенно незнакомого человека.
В четверг Мария отправилась в магазин за мукой и дрожжами. Она собиралась испечь капустные пирожки: в воскресенье к ним обещала приехать Иринка. Уже выходя за порог, жена предупредила:
— Через полчасика вернусь.
Пётр только кивнул, не поднимая глаз от газеты.
Прошёл час. Следом миновали ещё тридцать минут. Он позвонил Марии сначала один раз, потом повторил попытку. В трубке раздавались длинные гудки, но никто не отвечал.
Пётр быстро накинул телогрейку и вышел за калитку. Осмотрел улицу сначала в одну сторону, затем в другую. С неба сыпалась мелкая морось, к мокрому асфальту прилипали пожелтевшие листья. Он дошёл до автобусной остановки, немного постоял там и повернул обратно. Снова набрал номер жены. Опять только гудки.
И тут его поразила странная мысль: за все тридцать пять лет брака он практически никогда не ждал Марию. Это она постоянно дожидалась его — после работы, с рыбалки, из гаража, где он засиживался с кумовьями. А теперь он сам стоял возле калитки, мёрз под холодной моросью и совершенно не представлял, что делать дальше.
