— Она знала, что я могу быть жестоким.
— Ты был жестоким во всём.
— Да.
Никакой защиты.
Никаких объяснений.
Просто «да».
Именно эта простота остановила меня.
Отец продолжил:
— Но она боялась из-за того, что её брат погиб во время полёта.
В голове стало пусто.
— Дядя Роберт?
Отец кивнул.
— Вам говорили, что он погиб в автокатастрофе.
Я смотрела на него.
Отец с трудом вдохнул.
— Он тренировался на гражданском пилотажном самолёте. Отказ двигателя. Твоей матери было семнадцать.
Дэниел прошептал:
— Почему мы этого не знали?
— Потому что она никогда не хотела об этом говорить.
Отец снова посмотрел на меня.
— Когда ты заболела авиацией, её охватил страх. Она умоляла меня заставить тебя отказаться от этой идеи.
У меня сжало грудь.
— То есть ты тридцать лет унижал меня потому, что мама боялась?
— Нет.
Ответ прозвучал мгновенно.
— Нет. Я делал это потому, что был трусом.
В комнате не раздалось ни звука.
Отец оглянулся на своих друзей.
На людей, перед которыми он столько лет играл роль.
На людей, чьё одобрение было для него так важно.
Потом снова посмотрел на меня.
— Твоя мама боялась несколько лет.
Он сглотнул.
— А я продолжал даже после того, как она изменила своё мнение.
Я не могла говорить.
— Перед смертью, — продолжил он, — она сказала, что жалеет, что когда-то попросила меня оттолкнуть тебя от авиации.
У меня перехватило горло.
— Она говорила, что счастливее всего ты была именно в небе.
Я вспомнила, как мама везла меня в аэропорт.
Бутерброды.
«Иди и докажи ему, что он ошибается».
Возможно, это и было её извинением.
— Она заставила меня пообещать, что я приду на твоё посвящение в офицеры.
Я коротко и горько рассмеялась.
— Ты не пришёл.
— Нет.
— Потому что у Дэниела был ужин.
— Нет.
Дэниел резко поднял голову.
Отец смотрел только на меня.
— Я был на парковке.
Казалось, сердце остановилось.
— Что?
— Я приехал.
Нет.
— Почти два часа сидел в машине.
Нет.
— Смотрел, как семьи заходят внутрь.
Нет.
— На пассажирском сиденье лежали цветы.
— Прекрати.
Отец закрыл глаза.
— Я не смог войти.
— Прекрати.
— Потому что до этого столько лет говорил тебе, что ты не справишься…
— ХВАТИТ!
Мой голос разнёсся по всему залу.
Генерал слегка двинулся, но не вмешался.
Я подошла ближе к отцу.
— Ты не имеешь права превращать собственную трусость в красивую трагическую историю о любви.
Отец кивнул.
— Ты права.
— Ты был там?
— Да.
— На улице?
— Да.
— И позволил мне внутри каждые пять минут смотреть на дверь?
Его лицо исказилось.
— Да.
Глаза защипало.
Это ранило даже сильнее, чем если бы он просто остался дома.
Если бы он остался дома, это означало бы, что ему всё равно.
А он сидел снаружи.
Ему было не всё равно.
И всё равно он выбрал себя.
Дэниел подошёл к отцу.
— Ты говорил мне, что просто забыл.
— Я солгал.
— Ты врал нам обоим.
— Да.
Дэниел горько рассмеялся.
— Все эти годы ты делал из меня золотого ребёнка.
Отец опустил глаза.
— А Лорен заставлял чувствовать себя ничтожеством.
— Да.
— И кем тогда должен был быть я?
Отец посмотрел на него.
— Моим доказательством.
Дэниел застыл.
Голос отца стал тише.
— Доказательством того, что хотя бы один мой ребёнок выбрал понятную мне жизнь.
Для Дэниела эти слова прозвучали иначе.
Я увидела это.
Все эти годы я ему завидовала.
Его юридическому диплому.
Похвалам отца.
Фотографиям, стоявшим у отца в кабинете.
И никогда не думала о том, каково было жить внутри роли, которую отец одобрил и из которой нельзя было выйти.
Дэниел отодвинул стул.
Сел.
Закрыл лицо руками.
Только после этого генерал шагнул вперёд.
— Ричард.
Отец поднял голову.
Его удивило, что генерал знает его имя.
Генерал положил футляр с медалью на стол.
— Вам нужно понять ещё кое-что.
Отец выпрямился.
— Капитан Хейз не приглашала меня сюда.
— Я догадался.
— Более того, после Альхадара она специально попросила ВВС не связываться с её семьёй.
Отец посмотрел на меня.
Я ничего не отрицала.
Генерал продолжал:
— Когда после посадки её эвакуировали, первым человеком в списке экстренных контактов был указан брат.
Дэниел выглядел ошеломлённым.
— Я?
— Да.
Брат уставился на меня.
Я слегка пожала плечами.
— Ты всегда отвечал на звонки.
Эта фраза что-то в нём сломала.
Он быстро отвернулся.
Генерал продолжил:
— Отец был указан вторым.
Отец закрыл глаза.
— Почему?
Я поняла, что именно он спрашивал.
Почему вообще я указала его.
Потому что семья — сложная вещь.
Потому что любовь и злость могут существовать одновременно.
Потому что какая-то детская часть меня всё ещё верила: если я однажды окажусь достаточно близко к смерти, папа наконец поймёт, что всё это время я была жива.
— Не знаю, — ответила я.
Это было максимально близко к правде.