— Вот пусть и продолжает готовиться. Какая разница, где именно?
— Ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит аренда? Минимум тридцать тысяч в месяц. Может, тогда увеличишь алименты?
— Я перечисляю ровно столько, сколько установил суд. Четырнадцать тысяч.
— Четырнадцать тысяч от человека, которому принадлежат четыре автомобильных сервиса?
— Три, — немедленно поправил Герман. — И не нужно считать мои деньги.
— Я считаю не деньги, а твою совесть. К счастью, это быстро. Считать практически нечего.
— Хватит, Вера. Я всё сказал. Через две недели квартира должна быть свободна. Четырнадцатого февраля отдашь ключи.
— Именно четырнадцатого? — переспросила я. — В День святого Валентина? Как романтично с твоей стороны.
Ответа не последовало.
Герман завершил разговор.
Я осталась сидеть с телефоном в руках.
Внутри было пусто.
И только через некоторое время заметила Тимофея, стоявшего в дверях кухни.
Сын слышал разговор.
По выражению его лица я сразу поняла, что почти весь.
— Это папа звонил?
— Да, Тимоша.
— Он действительно хочет, чтобы мы уехали?
— Он почему-то уверен, что так и будет.
— А ты что думаешь?
Я положила телефон на стол.
— Я думаю, что твоя мама занимается реставрацией уже тридцать лет. Я умею восстанавливать вещи, которые другие люди считали окончательно испорченными. Собираю их по крошечным фрагментам, возвращаю им прежний вид. И нашу жизнь тоже сумею защитить.
Тимофей молчал.
— Иди отдыхать, сынок. Уже поздно.
Он не стал спорить.
А я ещё долго сидела на кухне, глядя на тёмный экран телефона.
У меня действительно не было документов на эту квартиру.
Но было кое-что другое.
Сын, ради которого я не собиралась сдаваться.
Часть 3. Аделаида Тимофеевна
Следующим утром дверной звонок раздался немного после девяти.
На пороге стояла моя бывшая свекровь — Аделаида Тимофеевна.
Ей исполнился семьдесят один год, но осанке этой женщины позавидовала бы молодая балерина. Она носила строгое пальто тёмно-серого цвета, напоминающего мокрый асфальт, и неизменно пахла морозной свежестью.
После развода с Германом наши отношения совершенно не изменились.
Аделаида Тимофеевна навещала внука каждые три дня с того времени, как ему исполнился год. Семейный разрыв сына нисколько не повлиял на её привычку.
Она никогда не делила родственников на бывших и настоящих.
— Доброе утро, Вера. Ты сегодня совсем не спала, — произнесла она вместо приветствия.
— Здравствуйте, Аделаида Тимофеевна.
— Я не задавала вопрос. Просто сообщила, что вижу. Лицо у тебя такое, будто старинную рукопись залили водой.
— Очень точное сравнение. Особенно для моей профессии. Проходите.
— Опять обращаешься ко мне на «вы».
— Никак не могу привыкнуть иначе.
— Придётся научиться. Чай поставишь?
Мы устроились на кухне.
Тимофей уже ушёл в школу, поэтому квартира казалась непривычно тихой.
Именно эта тишина помогла мне решиться на разговор.
— Герман требует, чтобы мы освободили квартиру до четырнадцатого февраля, — сказала я без всяких предисловий. — Вчера приходила его будущая жена. Осматривала комнаты и фотографировала их.
Аделаида Тимофеевна осторожно опустила чашку на блюдце.
Ни капли чая не пролилось.
— Снежана?
— Вы с ней знакомы?
— Видела однажды. Она сразу начала называть меня «мамулечкой».
— Смелая девушка, ничего не скажешь.
— Не смелая, а бестолковая. Не путай эти качества. Расскажи мне всё подробно. И ничего не пытайся приукрасить или смягчить.
Я рассказала.
О белой шубе, мокрых сапогах, фотографиях, будущей гардеробной на месте комнаты Тимофея.
О словах Германа, будто мы живём здесь по милости.
О Сормове, куда нас предлагают отправить, и четырнадцати тысячах алиментов.
Аделаида Тимофеевна выслушала меня до конца.
Ни разу не перебила.
Лишь её тонкие пальцы слегка двигались по скатерти, словно она что-то мысленно подсчитывала.
— Понятно, — произнесла она, когда я закончила.
— Я прекрасно осознаю, что по документам квартира принадлежит Герману. Я не настолько наивна. Выписку из реестра я видела.
— По документам, говоришь…
Она задумчиво повторила эти слова.
— Удивительная вещь — юридические документы.
— Что вы имеете в виду?
— Они могут служить защитой. А иногда превращаются в очень серьёзное оружие.
Она поднялась из-за стола и подошла к окну.
Во дворе двое детей пытались слепить снеговика. Снежные комья никак не хотели становиться ровными.
Аделаида Тимофеевна некоторое время наблюдала за ними.
— Когда Андрей погиб, мне было всего двадцать шесть, — неожиданно сказала она. — Герману тогда едва исполнилось два года.
Я не перебивала.
— Моя собственная мать сказала мне: «Доченька, у меня тоже есть личная жизнь». Представляешь? Именно так. Слово в слово.
— И что же вы делали?
— Меня приютила мать Андрея. Моя свекровь, Елена Олеговна. Просто открыла дверь и сказала: «Заходи. Здесь две комнаты. Одну занимайте вы с малышом».
Она ненадолго замолчала.